К счастью, Надин на Литейном не оказалось. Шевалье устал от постоянного присутствия второго человека, и в полном одиночестве чувствовал себя гораздо лучше.

Шарль сел перед круглым туалетным зеркалом, вытряхнул на стол содержимое выдвижных ящичков и с упоением истинного художника стал превращать себя в даму. Если де Бомон и носил парики, то только ко двору. Частный визит требовал более камерного оформления. Собственные белокурые волосы, которые он отпускал ниже лопаток, позволяли многое. Изящный чепец с лентами, каскад тугих локонов из-под него. И вот уже лицо выглядит совершенно иначе: мягче, беззащитнее, трогательнее…

Главное не смотреть прямо и почаще потуплять взор. Ресницами Бог шевалье тоже не обделил, от них на веки ложились густые тени. Шарль несколько раз опустил глаза, бросил на себя в зеркало косой взгляд и остался доволен.

Он почти не пользовался красками. Разве только немного пудры на щеки, чтоб скрыть следы бритья. Да помада с легким золотистым блеском, как сейчас модно в Париже. Кстати, отвратительная на вкус. Но, красота требует жертв! В этом же де Бомон всегда уверял себя, выщипывая брови. Погружаясь в «мужское состояние», он намеренно запускал свою внешность: носил не завитые волосы, по три дня не прикасался к бритве, не следил за руками. Выныривая на поверхность, в женском облике, Шарль старался выглядеть подчеркнуто изящно.

Когда ему было 4 года, скончалась его 6-летняя сестра Лия (чьим именем он теперь и назывался). После нее осталась уйма игрушек и горы детского тряпья. Выбрасывать их родителям было жаль, и Шарль еще пару лет таскал девчачьи туалеты и играл в куклы, не имея ни малейшего представления о том, к чему это приведет. В то время как безутешная мать видела в нем точную копию сестры и едва не пыталась усадить сына за пяльцы, отец поставил своей целью сделать из него настоящего мужчину. Де Бомону старшему Шарль был обязан умением прекрасно стрелять, ездить верхом, фехтовать… Но в 16 лет он сбежал от такой жизни и был проклят обоими родителями.

На наследство рассчитывать не приходилось, и Шарль поступил на юридический факультет Сорбонны, чтоб впоследствии самостоятельно зарабатывать на хлеб. Впрочем, заработки были далеко, а хлеб нужен сейчас и, промыкавшись год на грошовых уроках музыки, юный шевалье поступил на содержание к богатому старику графу де Бац. Об этом времени у Шарля остались самые неприятные воспоминания.

Вместе с тем именно в богатейшей библиотеке де Баца будущий резидент интеллектуально восполнил все, что потерял морально. Из дверей Сорбонны доктор права де Бомон вышел совершенно беспринципным человеком. Он навсегда усвоил один урок: бедность презираема, даже если она честна. В ней невозможно сохранить достоинство. Богатству же прощается все. Нет вещи, на которую люди не закроют глаза, если у вас в кармане позвякивает золото. С тех пор он готов был предложить женщине свою силу, мужчине — покладистость, а острый ум и обширные познания — правительству, или тем, кто с ним борется, смотря по цене. Его купил «секрет короля», и Шарль работал честно. Но хозяева задолжали ему, и сейчас шевалье без зазрения совести собирался всучить им ловко состряпанный компилят (впрочем, очень качественный) вместо настоящего документа.

Карета, нанятая де Бомоном, забрала его около шести. Он предпочел задернуть шторки экипажа и до самой Итальянской улицы, считать удары колес о мостовую. В окнах дворца Шуваловых почти не горело огней. Только в правом крыле, где музицировали молодые графини, второй этаж был освещен. По-прежнему падал снег, но под вечер он пошел большими мягкими хлопьями, от чего у де Бомона возникло ощущение театральной сцены. Дома походили на декорации, плоские и не отбрасывавшие теней. Река, как ртуть. Неба совсем не видно.

Впечатление усиливалось еще и от того, что сам он был в «театральном костюме», вернее в платье. Роль же, которую предстояло играть шевалье, зависела от того, как будут развиваться события. Кто встретит его на сцене и как поведет диалог. В любом случае Шарлю предстояло импровизировать, словно актеру в итальянской комедии дель-арте. Странно, но это его даже не возбуждало. «Я старею и становлюсь негодным игроком».

Карета остановилась. Осторожно придерживая кончиками пальцев юбку, шевалье прошествовал к дому. На этот раз привратника не было. Мавра Егоровна позаботилась и о том, чтоб убрать лакеев с лестницы. Не останавливаясь, гость миновал холодные сени, поднялся на второй этаж и двинулся к гостиной.

Здесь его ожидала графиня. При свете ночника она читала «Святцы». Увидев де Бомона, вернее «Лию», пожилая дам вскрикнула от неожиданности и уронила книжку.

— Я же сказал, что сегодня вечером у нас будет маленький маскарад. — Шарль был доволен произведенным эффектом. — Мы с сестрой близнецы, и я подумал, что возможность лицезреть ее «собственной персоной» доставит вам больше удовольствия, чем чтение ее писем.

Графиня, казалось, лишилась дара речи.

— Сколько живу, такого не видела, — наконец, выдавила она из себя. — Вы — вылитая Лия, и если бы не ее письма у вас в руках, я подумала бы, что несколько лет назад вы ловко морочили нам головы, прикидываясь дамой.

«Глупая ты гусыня! — Подумал Шарль. — Письма-то как раз подделать легче всего». Мысли в голове у графини ворочались еще медленнее, чем шевалье предполагал. Однако они шли в непонравившемся ему направлении, и де Бомон посчитал своим долгом еще больше запутать собеседницу.

— А откуда вам знать, что я кавалер, прикидывающийся дамой? — Спросил он. — Быть может, все наоборот, и я — дама, переодетая кавалером.

Мавра Егоровна вытаращила глаза. Ей с трудом давались такие повороты.

— Скудна умишком я, — протянула женщина. — Как же вас разгадать, кто вы есть на самом деле? Когда вы днем иностранный шевалье, а вечером — Лия из Парижа. — При этих словах графиня взволнованно вздохнула и подвинулась к своему необычному гостю.