— Не нужно, — утешила ее императрица. А потом неожиданно для себя добавила, — Здесь покойников нет. В Петербурге кладбища пустые. На них покойники не лежат. Они по городу бродят. Кто в коллегию, кто домой. Вы разве не видите?

Все дамы, как по команде, уставились на государыню.

— Мне, право, очень нехорошо. Не обращайте внимания, — попыталась оправдаться та. Но испуг, застывший на лицах свиты, не пропал до самого дворца.

Там Като уложили в кровать и оставили одну. Отдыхать, как они говорили. Но Екатерина знала, что обеспокоенные дамы сейчас пойдут к доктору Крузе и будут долго донимать его рассказами о том, что «государыня с горя тронулась».

Напротив ее кровати на стене висел маленький погрудный портрет императрицы Анны. Ивановна решила пособолезновать больной. Она высунулась из рамы и начала трещать, как в Курляндии лечат мигрени, страхи и легкие помешательства. Надо зазвать человека на колокольню ратуши, отвлечь внимание панорамой окрестностей, а потом ка-ак шара-ахнуть колоколом сзади! Вся дурь-то разом и выйдет.

— Вместе с душой, — скептически возразила Екатерина.

— Что вы сказали? — из соседней комнаты прибежала Шаргородская.

— Вам послышалось.

Пожилая камер-фрау с подозрением воззрилась на Екатерину. — Странно вы как-то выглядите. Совсем извели себя этими стояниями при гробах. Муж-то ваш не больно по тетушке слезы льет. Что ни день, то пьяный. С самого утра. А вы все бдениям придаетесь. На одном хлебе и воде живете, как в пост. Воля ваша, а я бы в собор не ездила.

«Твоя воля — весь век на печи лежать», — в душе огрызнулась Екатерина.

На обратной дороге из дворца, к карете императрицы привязался литой чугунный памятник Петру Великому. Он был точной копией статуи Людовику XIV в Париже (за исключением головы, конечно), и очень не нравился самому себе. Пристроившись сбоку от кареты, преобразователь стал объяснять Екатерине, как бы хотел быть изображен для потомства. Конь должен быть поднят на дыбы, и постамент повыше. Даже не постамент — дикий камень. Скала. Значит, среди сосен и волн скала, на ней жеребец, на жеребце император, грозно указывающий рукой в сторону Швеции. Мол, мы там все повоюем.

— Да что вы мне-то рассказываете? — Рассердилась Екатерина. — Вон ваш внук целыми днями не просыхает. Ему делать нечего, пусть хоть памятником займется.

— А ты, значит, не хочешь?! — Обиделся Петр. — Я желаю, чтоб мне ставили памятники великие люди. Все будут смотреть и говорить: вот Великая Екатерина поставила статую Петра Великого. А это что за чучело, мой внук? У него нет ни вкуса, ни фантазии! — И, ударив пятками в чугунные бока лошади, Петр ускакал, возмущенно гремя подковами по мостовой.

«У меня жар», — подумала Екатерина.

В Петропавловском соборе, не смотря на его размеры, было душно от свечей. Като вновь опустилась на колени возле гроба Елисавет и осторожно потянула носом тошнотворный запах гнилой рыбы, который уже стеной стоял в воздухе. В этот миг Екатерину опять замутило, и ей представилось, что гроб пуст. Точно готов к приему нового жильца. Сама же Елизавета стояла за спиной молодой императрицы, положив ей руку на плечо.

— Тетушка, как вы… — пролепетала Като.

— Да как-то все не так, — поморщилась покойная. — Собор стылый. Народу много. Суетно. — Она ободряюще похлопала невестку по спине. — Сама ляжешь, узнаешь. Во-он где твое место будет. — Палец императрицы указал в левый предел. — А твоего мужа-дурака здесь не положат, пока твой сын-дурак его сюда не перетащит. Тоже будет потеха! — Елизавета повздыхала. — Кончайте вы уж это скорее, — она окинула недовольным взглядом теснящуюся у гроба толпу. — Ходят, смотрят. Покоя хочу. Да и Петрушка-черт чудит не в меру. Сил нет ваши перешептывания слушать. Я уж вонять начала, а вы все талдычите то про Фридриха, то про племянниково пьянство. — Она с досадой отвернулась от Като.

— Тетушка, что же будет? — Взгляд молодой женщины стал умоляющим.

— Гроза. — Елизавета глянула в окно. — Что в этом году за погода зимой? Порядку не стало. — В следующее мгновение она уже снова преспокойно лежала в гробу и только поглядывала на Като хитро прищуренным глазом.

Императрица не грянулась в обморок только потому, что посчитала это непозволительной роскошью для человека, мечтающего о короне. Она достояла вечернюю службу до конца и, выйдя в сопровождении дам из собора, вновь села в возок.

Сумерки были синими. Яркий свет каретных фонарей оранжевым блеском заливал подтаявший снег. В этот час Като особенно хорошо видела двоящиеся контуры Петербурга. Его другие дома и других обитателей. Они неслышно скользили мимо в толпе живых людей, проходили сквозь них, наступали на пятки, здоровались со своими призрачными знакомыми и заполняли город сплошным серым потоком. Их было много, даже чересчур для небольшого парадиза, у которого и настоящих-то улиц не больше, чем пальцев на руках.

Они текли мимо долгим скучным потоком. Солдаты с ржавыми ружьями, рабочие с мешками на плечах, колодники, мастеровые… Выходили из реки, пересекали тротуары и спускались в каналы, точно там было их последнее убежище. Като слышала, что Петербург построен на костях. Называли ни то 10, ни то 11 тысяч. Раньше она не верила. Теперь казалось, что и больше.