Пока они там перепираются, я исподтишка слежу за Лебедевым. Какое-либо выражение на его лице отсутствует. То ли дремлет, то ли в уме блок-схему программы составляет это он может. А вот как он себя дальше поведет - интересно. Но не очень понятно.

Вопрос, повешенный товарищем Нестеренко, в очередной раз культурно заминаем. К этому вопросу уже привыкли и каждое третье заседание регулярно его обсуждаем, но я что-то не припомню даже дельных предложений в плане его решения. Так, все шуточки... Потому что вопрос относится к категории вечных, а именно: когда же наконец? Или: доколе?

Судя по лицам, присутствующие чувствуют, что заседание вошло в завершающую фазу, и расслабились.

Эрнст Сидорович Моторин - бессменный, вот уже четыре года, ученый секретарь совета - рассеянно улыбается, изучает протокол заседания. Каждый раз, перечитывая "причесанное" им изложение наших мыслей, я диву даюсь. Двадцать восемь лет и такая хватка! Вне всяких сомнений, наша эпоха утратила в его лице незаурядное литературное дарование. Но ничего не попишешь - эпоха НТР. Наука престижна, чего не скажешь о литературе. Хотя, впрочем, судить не берусь...

Нестеренко уже вытащил свою папиросу и мнет - заядлый курильщик. Утверждает, что после каждого заседания у него опухают уши. Если четыре папиросы убивают лошадь, то, судя по его суточной норме и внешнему виду, Алексея Ивановича можно смело приравнять к большому конезаводу. Кажется, я тоже расслабляюсь. А, пожалуй, что и рано. Встаю.

– Коллеги, нам остается только выслушать кратенькое сообщение товарища Дорофеева, и заседание можно будет на этом завершить. Прошу вас, Николай Евгеньевич!

Лебедев выходит из коматозного состояния и начинает пристально разглядывать Дорофеева, как будто впервые его видит.

Дорофеев медленно встает и медленно же раскрывает свою кажаную папку. Аккуратно раскладывает перед собой листы с рисунками. Среди присутствующих некоторое оживление. Константин Эдуардович благосклонно улыбается, примерно так, как он это делает на защитах диссертаций. Если бы диссертанты могли предугадывать, во что выльется потом эта его улыбка!

– Товарищи, начинает Дорофеев, - я постараюсь быть протокольно точным и изложить события в той последовательности, в какой они, по моим сведениям, происходили. Позавчера, то есть во вторник, здесь присутствующий Сергей Дмитриевич Лебедев и один из сотрудников вверенной мне лаборатории работали во вторую смену на машине ПС-7000.

– Простите, я не понял, - перебивает Павлов.
– По графику это было время вашей лаборатории?

– Да.

– Тогда почему же на машине оказался Лебедев? Андрей Иванович, вот вам наглядный пример. Лаборатория требует машинное время. Мы его предоставляем в плановом порядке, а дальше начинается самодеятельность. Не далее как вчера товарищ Дорофеев потребовал два машинных часа в сутки, а сегодня выясняется...

– Вы находите, что сейчас самое подходящее время обсуждать данный вопрос?

– Да, но ведь вы сами утвердили график!

– Повторяю: вы это находите?

Видимо что-то в моем лице напоминает Павлову события двухмесячной давности, когда он получил устный выговор за неудовлетворительную работу вычислительного центра. Дошло до того, что половину машинного времени потребляли наладчики и системщики. Я вынужден был вмешаться и объяснить начальнику ВЦ, что машины существуют для программистов, а не программисты для машин. Впрочем, выговор был сделан больше в профилактических целях, поскольку ремонты и надежность системного обеспечения - самые гиблые в наших условиях вопросы. Централизованное обслуживание осуществляется безобразно, а что касается ЗИПа...

Павлов, кажется, обиделся, и Дорофеев, чтобы как-то смягчить ситуацию произносит умиротворяюще:

– Андрей Сергеевич, вы ведь понимаете, что обстоятельства бывают самые разные. Мой сотрудник заболел, а задачи Лебедева требуют массу времени для отладки. Сроки поджимают...

– Не делайте, пожалуйста, вид, что вы были в курсе. У всех задачи, у всех сроки, но должен же соблюдаться минимальный порядок.

– Вы ведь не настаиваете, чтобы Николай Евгеньевич лично заменял у пульта своих заболевших сотрудников, - язвительно замечает Лиегис.

В этот момент я полностью отдаю себе отчет в том, что породил склоку. А что касается Константина Эдуардовича, то следует поразмыслить над его способностью из любого пустяка делать комулибо выговор моими руками.., то бишь устами. Сейчас он, кажется, взял вожжи в руки...

– Я не настаиваю, - бурчит Павлов.
– Я отстаиваю принцип дисциплинированного отношения к работе.

Так, пошло-поехало... Вмешиваюсь.

– Товарищ Павлов, товарищ Лиегис! Я предлагаю в качестве эксперимента обменяться должностями и зарплатами заодно. Может быть, так вам быстрее удастся понять друг друга... Константин, мне кажется, что данный вопрос легко укладывается в компетенцию руководителей отделов. Николай Евгеньевич, продолжайте.