Выпив залпом содержимое стакана, Фролов потянулся к личному делу восходящей звезды каратэ. Так его называл младший из сыновей помещика, Егор. Так что на всякий случай Игорь Степанович достал дело парня, думая о возможности когда-нибудь пригласить его к себе на службу. Ходили разные слухи о том, как он оскорбил Её Высочество на торжественном вечере в честь победителей, и он никак не мог обзавестись хозяином. Но бумаги оказались нужны по совершенно другой причине.

— Егор! — позвал помещик младшего сына. Тот сидел молча в комнате, трясясь всем телом. Евгений был не только братом Егору, но также и самым близким из друзей. Ближе не была даже мать. И так уж вышло, что именно младший сын всё время опекал старшего, повзрослев намного раньше. Младший Фролов лил слёзы, сжав зубы — лишь бы не проронить ни единого всхлипа. Он хотел поехать вместе с братом. Он бы мог его спасти. Но Евгений решил иначе. И эта ошибка, что он не настоял, засела в его сердце острым ножом. Когда его позвал отец, юноша вздрогнул и, утерев мокрые глаза рукавом, подошёл к главе семейства.

— Слушаю вас, отец, — отношения в семье были не добрые и семейные, но жёсткие и порой жестокие. Несмотря ни на что, дети всё ещё любили своего отца, и тот отвечал им взаимностью. По-своему, как умел.

— Ты отомстишь за Евгения. Поезжай на этот адрес. Уничтожь там всё. Убей всех, кого найдёшь. И если этот… подонок там, помни — он должен страдать перед смертью. Если нет — пусть винит себя в смерти близких. Ему вернётся зло сторицей…

Егор взял протянутую ему отцом бумагу. И приготовился ехать в Дорогобуж.

Пройдя через двери, я оказался в небольшом круглом зале с круглым же столом по центру комнаты. Лампа над серединой стола высвечивала пятерых человек, трое из которых были мне уже знакомы. Петр Павлович Воробьёв, Николай Александрович Булычев и Её Сиятельство Анастасия Николаевна. Двух других мужчин, одетых, как и два графа, в белые мантии, я не знал. Но чтобы понять, что они не менее важные шишки, чем те, кого я узнал, не нужно быть семи пядей во лбу.

— Добро пожаловать, Иван Андреевич, — княжна поприветствовала меня с лёгким поклоном, отчего я несколько растерялся. Благо, Катя подтолкнула меня в спину — и чтобы я не стоял на проходе, и чтобы не тормозил.

— Здравствуйте, Ваше Сиятельство, — поклонился я ей в ответ.

— Сиятельство — это про вот этих вот джентльменов, — показала Анастасия Николаевна рукой в сторону сидящих за столом мужчин. Сама же она сидела на столе, и соскочила с него, как только я её поприветствовал.

— Ваше Высочество, извините нас, но здесь все, кто вошёл, общаются на равных, как им удобно, — сказала байкерша, не выказывая даже намёка на преклонение перед княжной императорской крови.

— Вот значит как… Тогда вы, Екатерина Николаевна, не будете против, что я буду называть вас просто Катей? — княжна выглядела несколько обиженной. Наверное, не очень приятно, когда с таким титулом приходится быть на равных с простолюдином.

— Конечно. Вы можете звать меня как пожелаете, — легко улыбнулась ей Катя.

— Кхм-кхм, — прокашлялся Пётр Павлович, с неодобрением смотря на завязавших глупейший разговор девушек. Нет, возможно, для носительницы монаршей крови он таким не был, но в данной ситуации я был благодарен Воробьёву. Не место и не время, чтобы обмениваться колкостями.

Обе девушки замолчали, вопросительно смотря на графа. Слово взял Николай Александрович:

— Катенька, проходи, родная. И садись — мы будем долго говорить. И ещё дольше слушать, если этот молодой человек на самом деле тот, кем мы его считаем.

— Разве в этом могут быть какие-то сомнения? Право, сомневаюсь, — забасил брюнет, которому бы явно не помешало сбросить килограмм так тридцать. Ещё и усы выглядят отвратительно, словно щётка для обуви.

— Давайте спросим, а не будем терять время на пустую болтовню, — строго посмотрел на своих коллег — иначе я их назвать не могу — второй незнакомый мне мужчина. Глаза его словно смотрели через тело прямо в душу. Очень странное ощущение, прямо скажем.

Катя прошла мимо меня, устроившись рядом с графом Булычевым. И все взгляды сошлись на мне. Странно, должно быть неуютно, как это обычно со мной бывает в таких ситуациях. От излишнего внимания руки потеют, в горле сухо, тяжело сказать хоть слово — кажется, что пустишь с волнения петуха, оказываясь в ещё более неловкой ситуации. Но нет — мне плевать, категорически и строго. Что-то сломалось внутри меня этой ночью. Или же напротив, наладилось. Полная уверенность в том, что в этом вина возвращающихся ко мне воспоминаний, а не только и не столько того, что я учинил бойню и устроил пожар.

— Иван Андреевич, позвольте задать вам нескромный вопрос, — глаза Николая Александровича, обычно холодные и безэмоциональные, горели фанатичным блеском: — Как там, в Аду, живётся?

Они знают, кто я. Знают, что во мне полно воспоминаний из Преисподней. Неизвестно только, в курсе ли они того, что я помню свою предыдущую жизнь?

— Примерно так же, как и здесь. Разве что демонов чуть побольше.

Высокородных особ мой ответ явно развеселил и обнадёжил. Не потому что был остроумным, нет — они убедились в том, что я именно тот, кто им нужен. Осталось понять, зачем?

— Я же говорил, что Ронин и правда Тот-кто-помнит! Я знал! Я чувствовал! — толстый мужчина едва ли не подпрыгивал на скрипящем под ним стуле, очень довольный, прямо как избалованный ребёнок, которому купили вожделенную игрушку. Почему-то он вызывал у меня стойкую неприязнь. Но демонического присутствия в нём я не ощущал, дело было не в этом.

— Я проспорил вам десятку, Алексей Петрович, — кинул другой незнакомец мятую купюру на часть стола, принадлежавшую, как я уже понял, графу Загоровскому. В лицо я его не знал, а вот имя-отчество было на слуху.