Асы зароптали: такого не случалось со дня сотворения. Запереглядывались, гадая, какие испытания готовит будущее. Лишь Один был по-прежнему невозмутим и спокоен, искоса поглядывая на растущее возмущение в зале. Асы гневно взирали на ванов, кое-кто заторопился прочь из зала, где Один предусмотрительно поставил как должно настроенных воинов. Асы, уже не скрывая ужаса и не стыдясь своей слабости, открыто обвиняли ванов в том, что высшие силы из-за нечестивцев отказали Асгарду в благоволии, лишая пресветлых асов могущества и будущего.

Когда волнение в зале достигла апогея, а самые отчаявшиеся, выхватив у ванов кинжалы, готовы были затеять резню, Один неприметно нажал педаль, скрытую под нависающими над полом складками покрывала.

Тотчас раздался усиленный десятикратно голос Одина:

– Пергамент пуст, потому что находится в руках, его недостойных. Ванам мало того, что мы, великие асы, снисходительно позволили им называться богами – они захотели вместе с нами вершить судьбы земли, воды и судьбы всех тварей живых, которые йотуны не ванам, асам доверили право карать и миловать. Вот пришли они, – при этих словах вокруг ванов вновь образовалась стена пустоты, – пришли на всеобщее сборище, чтобы наравне с нами рядить о делах? И высшие силы, прародители сущего, силы, которым подчинено все в мире, отвернулись от нас, отказав нам в знании будущего, и том самым уравняв нас с простыми смертными. Какой же приговор нечестивцам, отнявшим у Асгарда его славу божественного?

– Смерть! Смерть! Смерть! – выдохнули десятки глоток.

И столь велико было могущество азарта, что ваны, увлеченные всеобщим безумием, подхватили свой приговор, вторя собравшимся:

– Смерть! Ванам – смерть!

И толпа, безоружная, подстегиваемая лишь ненавистью, расправилась с богами плодородия, разрывая голыми руками тела несчастных.

Один единственный не тронулся с престола, уперев подбородок в скрещенные кисти. На секунду в дверном проеме мелькнул и исчез Локи. Один не удержался от соблазна, чтобы не подмигнуть приятелю.

Лишь Локи знал, а Один догадывался, что пергамент Тору подменили, пока тот пробирался через толпу в залу сборищ.

Теперь Один голову бы прозакладывал, что в кармане Тора находится настоящий пергамент со священными письменами. Можно было прекращать балаган. Один поднялся, приподняв раскрытую ладонь, призвал к тишине:

– Тор! Займи место советника!

Асы медленно приходили в себя, с недоумением припоминая, что же на них такое нашло. О накатившем на асов безумии свидетельствовали кровавые останки ванов. Асы прятали друг от друга глаза: одно дело кого-то ненавидеть и презирать, и совсем иное – расправиться с себе подобными. На совести асов было множество преступлений, но ни одного они так не стыдились, как теперь. Получалось, асы, все, как один, нарушили клятву перемирил с ванами, а заодно нарушив и законы гостеприимства, что было чуть ли не более позорно. Разобрать, кто, что и кого ударил в полумраке, кем был нанесен смертельный удар, было невозможно. И теперь все обитатели Асгарда становились соучастниками преступления, за которое нет прощения. Лишь Один был доволен: он наказал ванов, решивших оскорбить его своим присутствием, разделавшись с непрошеными гостями чужими руками. Все видели: Один не шевельнулся – он единственный мог честно и со спокойной совестью глядеть в будущее.

– Тор! – вторично позвал Один.

– Но… – начал тот, собираясь сказать, что он уже не советник.

Однако Один глядел столь выжидательно, что Тор повиновался. Каково же было изумление собравшихся, когда Один, наклонившись к Тору, извлек из одеяний аса священный пергамент, точь-в-точь такой же, как и виденный в руках вана.

– Чудо! Чудо! – шелестом восторга прокатилось по залу.

Один победно оглядел сотоварищей.

– Читай же! – кивнул Тору.

Тор, сам удивленный не менее прочих, дрожащими пальцами надорвал шнурок, скреплявший пергамент и в полной тишине начал читать.

С каждым словом Один мрачнел все больше. А асы, словно под ударами камней все пятились и пятились, пока крайние, прижатые чужими спинами к стенам, не запросили пощады, вдавленные в камень.

– Ты, – читал Тор, – стоящий над прочими, ты, Один, возомнил себя единым и великим. Ты пренебрег заветами прародителей, пошел на преступление в угоду мелочной мстительности. Ты заставил сотоварищей участвовать в убийстве, тебе угодном, навязав тем самым свободным асам свою волю. Ты дважды нарушил клятву. Первый и последний из асов, решившийся хитрить перед высшими силами и подменив волю прародителей своей волей.

За все содеянные тобой преступления, ты изгоняешься из Асгарда до тех пор, пока, умерший, не вознесешься вторично. А пока жить тебе на земле среди смертных! И лишь раз в месяц тебе будет дозволено возвращаться в Асгард, чтобы ты, видя, что утратил, мучался еще сильнее за свои прегрешения !

Да будет так!

Один, сам того не желая, побледнел, словно кто-то мукой густо обсыпал лицо и видневшуюся в разрезе ворота грудь. Он сотни раз твердил о высших силах, управлявших миром. Но никогда не думал, что над его властью существует еще какая-то власть. А священный пергамент Один считал проделкой предков. Они с Локи не раз забавлялись, рисуя чернилами на пергаменте рожицы: вначале чернила оставляли мокрый след. Потом высыхали. И стоило попасть свету, как изображение проступало снова. Ничего чудесного в этом не было, поэтому Один снисходительно почитал предков, которые были настолько умнее, что придумали невидимые чернила, проступающие через каждые тридцать Дней.

Сказать, что приговор так неожиданно давших о себе знать высших сил Одина напугал, было бы неправдой. Один был зол и немного раздосадован, не более. Богам, опять-таки по канонам, придуманным прародителями богов, не полагалось вмешиваться в дела людей.

И хотя время от времени украдкой Один запрет презирал, теперь у него были развязаны руки приговором. А заняться людишками и их делами руки у великого аса давно чесались.

Асгард приелся: все та же монотонная жизнь, все те же лица.