Он лежал на боку, положив голову на локоть, и смотрел на выход из туннеля. Может, его разбудил скрип вращаемого ворота? На нем была длинная темная мантия. При этом странном освещении цвета смешивались, но похоже, что борода его была черная, а лицо — цвета ржавого железа. Глубоко посаженные глаза на огромной голове казались пустыми глазницами, пока вы не замечали отражающееся в них зеленое свечение — будто отражение неба в воде на дне колодца. Сам же свет исходит ниоткуда и, одновременно, отовсюду. Он просто был, наполняя собой всю пещеру.

Когда Салли вошла, Мерлин даже не пошевелился. Он ничем не выдал, что заметил ее появление. Он, как завороженный, следил за идущим за ней Джеффри… нет, не за Джеффри, а за покрытым белой салфеткой подносиком в его руках. Невероятным усилием, словно корабль, меняющий курс во время шквала, Джеффри отвернулся от Мерлина и поставил поднос на пол. Когда он выпрямился, Мерлин пошевелился. Он был настоящим великаном. Его глаза горели, и пещера наполнилась каким-то непонятным беззвучным гулом — как шум мощных судовых двигателей, который, пусть и не слышимый ушами, поет в вас через дрожащий под ногами пол, через переборку, к которой вы невзначай прикоснулись плечом, через койку, на которую вы ложитесь спать. Его губы пошевелились.

— Ubi servus meus? [12] — спросил он, приподнявшись на локте.

Его голос был как шорох гальки, уносимой обратно в море откатывающейся волной.

— Magister Furbelow crucem fregit, [13]– шепотом ответила Салли.

Мерлин даже не глядел на нее. Зеленое пламя его взора впилось Джеффри в мозг, затопив его волю в сумятице многоголосого шума. Громадная рука вытянулась вперед, показав сгиб локтя, испещренный бесчисленными следами уколов. Снова зашевелились губы.

— Da mihi cibum meum. [14]

Покоренный, бессильный Джеффри жест за жестом повторил весь ритуал, как его показывал мистер Фарбелоу. Подняв шприц иглой вверх, он надавил на поршень. Крошечная круглая капелька ослепительно засверкала на острие… центр, фокус, нечто, на чем можно сосредоточиться. Всеми силами души Джеффри вцепился в эту каплю.

— Скажи ему — это яд, — выдавил он.

— Venenum est, domine, — затараторила Салли. — Venenum. Venenum mentis. Tute servus es, domine. Servus venemi. Indignum est nominis tui. Deliras ob venenum. Crede mihi, crede. Indignum est… [15]

Лохматая голова повернулась к девочке, и Джеффри внезапно обнаружил, что его тело вновь принадлежит только ему самому. Салли повторяла одно и то же снова и снова, без конца. Она уже не шептала. Она кричала что есть мочи, отчаянно пытаясь донести свое сообщение до сознания, затуманенного шестью годами наркотического транса. Слезы ручьем текли по ее щекам… она думала о дрессированном медведе. Она кричала и кричала:

— Venenum mentis… indignum… crede mihi… [16]

Она кричала, пока не охрипла. Пока ее голос не перешел в натужный хрип, прерывающийся после каждого нового звука. Мерлин глядел на нее, как энтомолог, неожиданно встретивший новый вид насекомого. Потом он тяжело вздохнул. Салли замолчала.

Он повернулся к Джеффри и вновь протянул к нему руку.

— Da, [17]– сказал он.

Потерянный, как в тумане, Джеффри, встретившийся лицом к лицу с поражением, поднял шприц. И тут он понял, что на сей раз жест несколько отличался от предыдущего. На этот раз ему предлагался не сгиб локтя, а ладонь, покрытая, как успел заметить Джеффри, тонкими черными волосками. Мальчик осторожно опустил шприц на ладонь, и пальцы сжались. Мерлин уже сидел на своей плите, свесив ноги и наклонив голову, чтобы не задевать за потолок. Он был, похоже, высотой не менее восьми футов. Он крутил шприц в руках, сосредоточенно, задумчиво, как обезьяна, изучающая отломанную ветку. Внезапно он напрягся… Хрустнуло стекло, металл погнулся, морфий полился на пол.

— Abite, — сказал он. — Gratias ago. [18]

— Салли, скажи ему про синдром отвыкания. Скажи, что есть еще два шприца на случай, если он хочет попробовать сделать это постепенно.

Салли долго и настойчиво шептала, а Мерлин, не отрываясь, глядел на нее, и наконец покачал головой.

— Intellexi, — заявил он. — Perdurabo, Deo volente, [19]– и улегся обратно на свою каменную плиту.

Зеленое свечение погасло. Джеффри поднял подносик. Ребята ушли.

— Что ты ему сказала? — спросил Джеффри, когда они поднимались по лестнице.

— Я сказала, что это яд. Яд для разума. Я сказала, что он стал его рабом — раньше он назвал мистера Фарбелоу своим рабом. Я сказала, что это… не знаю, как это сказать по-английски. «Indignum» — стыдно, недостойно, бесчестно, но все это недостаточно сильно. Я сказала, что этот яд сводит его с ума. Тогда он сказал мне: «Большое спасибо», и велел нам уходить. А когда я рассказала ему об отвыкании, он ответил, что он… что он… переболеет этим, так, наверно.