— Пожалуйста, — просто попросила Марика.

Харц тяжело вздохнул — а на следующий день сказал:

— Можешь еще приманить какую животину?

— Зачем? — удивилась Марика.

— Продырявим — будем зашивать.

Марика вздрогнула.

— Я не собираюсь мучить ни в чем не повинное животное, — холодно возразила она.

— Ага, хочешь сразу на людях практиковаться? — ухмыльнулся Харц. — Да не смотри ты волком. Прирежем зверушку — а потом и зашьем. Оно, в общем, без разницы, и на апельсинах можно тренироваться. Да сейчас не сезон.

Потом, много лет спустя, она вспоминала эту войну — и понимала, что, возможно, никогда в жизни не была настолько на своем месте. Она делала то, что умела лучше всего, и ужасу, глупости, бессмыслице происходящего ее руки постоянно могли что-то противопоставить. Что-то важное и ценное.

Посреди однообразной муштры и суровых законов войны они с Харцем шутили и творили, придумывали и узнавали новое, радовались и огорчались. Да, огорчались — потому что циничный, резкий, невозмутимый Харц начинал страшно ругаться, когда кто-то умирал у них на столе. Он проклинал все на свете, кричал, топал ногами и иногда даже бросался инструментом — один раз Марика еле увернулась от скальпеля.

Только однажды они с Харцем просто молчали, глядя на мальчишку, которого к ним принесли уже мертвым. Этого парня они уже вытянули с того света несколько недель назад — но, видимо, судьбу было не обмануть. Закончив с остальными, они достали с воза бочонок, который Харц держал для обработки инструмента, ушли подальше от лагеря и не возвращались, пока от бочонка не осталась половина. На утро у обоих раскалывалась голова — но оба знали, что в таких случаях надо делать. В конце концов, они были хорошими лекарями.

Ди Спаза недолюбливал мага — но, сказать по правде, а кто мага любил? Кроме Харца и сестер ордена с ним и не разговаривали особо, разве что когда подносили раненых, а тогда не стоило попадаться магу под руку. Точнее, на глаза — потому что самым неприятным был его взгляд, холодный и яростный одновременно, пробирающий до печенок…

Однако у ди Спазы, который раненых не подносил и вообще в повседневной жизни с магом не сталкивался, были свои причины того не любить. Потому что смыслом жизни графа были порядок и послушание, а маг нес беспорядок и несуразицу. Потом, правда, оказывалось, что речь шла лишь о другом, непривычном и сложном порядке. Но это было потом.

А сначала…

Сначала лицо ди Спазы вытягивалось, проницательные зеленые глаза впивались в собеседника, как ядовитые змеи, и он тихо шипел:

— Что-о-о?

— Сказал, чтобы несли к ним с поля всех, — пробормотал несчастный Гузо, которого отправили доложить. — Всех… подряд.

Ди Спаза еще раз сверкнул глазами, но ничего не ответил и стремительно зашагал туда, где в ожидании сражения был развернут шатер медиков. Изнутри неслась ругань Харца:

— Кроликов, значит, тебе жалко?! А людей — нет?

— А если их оставить как есть, то им, конечно, будет от этого куда лучше!

— Мы не можем брать всех! Даже если сделать вид, что ты не угробишь тех, кого возьмешь сам — кто будет помогать мне? Скольких угроблю я, потому что они будут извиваться, как ужи на сковородке, пока ты будешь шинковать своих?

— В чем дело? — грозно спросил ди Спаза, войдя в шатер. Лекари стояли по разные стороны застеленного белым полотном стола, три сестры ордена толпились в дальнем углу, явно не собираясь участвовать в споре.

— Он чокнулся, — Харц ткнул пальцем и добавил: — Вашсветлость.

Ди Спаза перевел взгляд на мага. Тот не отвел глаз — пожалуй, из всего войска только маг и Харц имели наглость спокойно смотреть ди Спазе в глаза. Но Харца граф знал давно. Мага — нет.

— Что происходит? — спросил его ди Спаза.

— Я считаю, что мы должны лечить всех, — ответил тот, по-прежнему глядя ему в глаза. — Не только самых знатных.

— Насколько я слышал, мастер Харц считает это невозможным, — холодно заметил ди Спаза. — И я бы советовал вам не спорить со старшим коллегой.

Он развернулся и собирался выйти — и тут сзади раздалось тихое и злое:

— Стоять.

И ди Спаза замер на месте. Медленно и осторожно обернулся.

Ничего не изменилось — по-прежнему маг стоял у будущего операционного стола, невысокий, с нелепой стрижкой и слишком мягким, почти девичьим лицом. Но его глаза горели голубым огнем — и впервые в жизни ди Спазе стало очень страшно.

— Я. Буду. Решать, — отчеканил маг. — Потому что ни один из вас мне не ровня. И потому что я могу. Сделать. Вот так, — и он внезапно сжал кулаки.