Уже час, как Степан с Варварой выехали с обжитого ими хуторка, направляясь в сторону Харькова. Они решили повернуть на небольшую станцию, чтобы набрать немного воды. Запасы, которые взяли с собой, кончились, и Костик канючил, постоянно облизывая сухие губы.

– Куда прете?
– услышали они, не успев еще подъехать к станции, окрик солдата, стоявшего с винтовкой наперевес.
– Видите, чегось деется, - махнул он куда-то в сторону.
– Не положено пущать!

– Водички бы нам, - жалобно попросила Варвара.

– Не положено, - снова рыкнул солдат.

– Малец пить просит, - и, словно в подтверждение, Костик заныл, сунув в рот грязный палец и сердито уставившись на грозного дядьку.

– А-а, дело ваше, как хотите, мне-то что, - опустил постовой винтовку.

Необъятный ужас охватил Варвару и Степана, едва лишь они подъехали к убогому зданию, называвшемуся вокзалом.

То был вовсе не вокзал, а кладбище гниющих трупов, до того он был переполнен умершими и обреченными на смерть. Его маленький залик, грязный куцый буфет - все было завалено неподвижно лежащими телами.

Тиф, который не удавалось усмирить, ежедневно приводил сюда сотни страдальцев и безжалостной рукой бросал их на гнилую, загаженную и кишащую паразитами солому. Живые и мертвые тела лежали вперемешку, живые и мертвые... И жуткая смердящая тишина лишь изредка прерывалась бессмысленным бредом боровшихся со смертью.

Иногда живой еще получеловек - полутруп, перепутав время, бытие и небытие, под впечатлением сладких грез, которыми завлекала его старуха-смерть, обнимал мертвого соседа и так, не разжимая объятий, уходил в иной, лучший, быть может, мир. А ночью, в зловещей тишине, слышался только хрип умирающих да писк крыс, устраивающих свои адские игры на тифозных трупах.

– Пойдем отсюда, - увидев мертвенно-бледное лицо жены, прошептал деревянным языком Степан.

Они долго ехали, не проронив ни слова, они потом никогда не напомнят друг другу об увиденном, но всегда пред их глазами будет вновь и вновь всплывать ужасная картина смерти.

– Домой, Степушка, едем, - невесело проговорила Варвара.
– Домой едем, а тяжесть какая-то на душе. Как-то там дом наш? Сердце болит у меня.

Степан крепко сжал Варину руку и вздохнул, ничего не ответив. Ходили слухи, что недобро в Харькове. А где добро? Отовсюду слышны стенания, но, как бы то ни было, дома все одно лучше.

Нет, ничего не случилось, дом стоял на прежнем месте, но вырванные с петель ворота скрипели на всю улицу, как бы желая упредить хозяев о своей неухоженности и запущенности: лазарет давно съехал, оставив после себя обрывки окровавленных бинтов, пару выбитых окон, да расколотые иконы, валявшиеся в куче мусора посередь двора.

Печален и несчастен был некогда ухоженный дворик. Развалившаяся, изувеченная беседка молчаливым укором возвышалась над останками когда-то добротного и гостеприимного подворья.

Варя не плакала. Она остановилась, как вкопанная, и лишь тяжелый вздох и поджатые губы выдавали ее состояние.

Не успели они появиться в городе, как новости, одна страшнее другой, наполнили их встревоженные сердца. С провизией было плохо. Чтобы купить хотя бы немного хлеба, приходилось выстаивать длинные очереди. Говорили, что многие, взяв с собою одеяла и подушки, устраивались на ночь прямо на улицах, чтобы утром быть первыми за отвратительным на вкус, почти сырым куском хлеба. Кроме нищих лавок с издевательски коряво написанными сообщениями типа: "Хлеба нет, и неизвестно, когда будет", достать съестное было невозможно практически нигде, потому как спекулянты, приторговывающие понемногу, боялись самосуда и старались особо не попадаться на глаза. Рассказывали, как недавно забили мужика-спекулянта, продававшего молоко дороже, чем другие торгаши. Злая голодная толпа накинулась на несчастного, пиная и колотя всем, что попадалось под руки, оставив от него лишь кровавую массу, смешанную с грязью и клочками одежды.

Варя ступила на родной порог и не узнала дома: все было разграблено и побито. Она прошла в бывшую гостиную и здесь, в мусорном углу, увидела тряпичную, невесть как уцелевшую, любимую куклу Сеньку. Та лежала, подвернув под себя руки, с растрепанными волосами и выковырянным глазом, несчастная в своем кукольном горе. Только теперь слезы брызнули из Вариных глаз, она плакала впервые после отъезда отца, и словно чья-то холодная рука сжимала ее исстрадавшееся сердце.

– Сенюшка, - бросилась женщина к чумазой кукле.
– Сенюшка, как же тебе удалось уцелеть?
– гладила она растрепу по спутанным волосенкам.

Вдруг Варю словно дернуло током, взгляд ее упал на затоптанный грязный комок бумаги, валявшийся в углу среди разного хлама, и сердце почему-то бешено заколотилось в груди. Нагнувшись, она дрожащими руками подняла клочок, неуверенно развернула его и, задрожав всем телом, громко вскрикнула... Она узнала каллиграфически старательный почерк своего отца. Часть листка была обгоревшей, некоторые буквы вытерты и неразборчивы, но, о чудо, внизу был четко виден адрес Константина.

Варя пыталась прочесть то, что предназначалось ей, она вертела листок, пристально смотрела его на свет, ногтем скребла прилипшие к нему кусочки грязи, но единственное, что удалось прочитать, - последние, дорогие для нее строчки. "...теперь... уповаю на Господа... потерял надежду уже... ... ... . ... ... Степан... ... . Может быть, письмо придет к моей милой ..вочке. Еще раз пиш... адрес, в надежде, что ты получишь мое послание".