– На Поварскую, - ответила Одесса.
– Там мастерская, - пояснила она.

...Очередь не страшна, если не лезут в обход и ты не один. Они стояли прижавшись друг к другу.

– Я испугалась, когда ты снял свои роскошные часы, - сказала она, упирая на "ты".

– Ничего заслуживающего внимания.

– Ты спортсмен?

– Не мирового класса, - ответил он со скромностью истинного фуфлогона.

И не было ничего противоестественного в том, что он приобнял ее - рука почувствовала ее живую спину - и осторожно поцеловал в уголок губ- мешали огромные очки. Им, пожалуй, нравилось выступать под псевдонимами и не проявлять друг к другу любопытства мира сего: какая разница, где работаешь, каковы твое семейное положение, зарплата и количество детей.

Очередь их сблизила, заставила почувствовать друг в друге защиту (в том числе и от скуки) и нежность. Он помнил ее живую, очень понятливую спину, способную отвечать на любое прикосновение.

Когда же она сняла очки, он был поражен в самое сердце взглядом ее близоруких, ласковых и огромных, как лесные озера, глаз.

Но он, даже пораженный, нашел в себе силы подумать: "Это у нее безошибочный прием добивать жертву".

Они - он был обвешан свертками и бутылками, как рождественская елка очутились в мастерской и были встречены искренним и излишне громким ликованием уже довольно теплой компании бородатых мужчин и развязных женщин с сигаретами. Горячий прием Крестинин отнес даже не к своей даме, а к собственным украшениям (если трактовать себя как елку): судя по всему, художники были уже сухими и готовились к походу в магазин, и - о счастье! не надо никуда бежать.

Он мельком глянул на холсты, представляющие собой довольно сложную по цвету мазню с зашифрованными сюжетами, и портрет какого-то государственного деятеля, страдающего флюсом и справа, и слева.

– Позвольте представить, - сказала Одесса.
– Старинный друг. Его зовут Самолетом Иванычем.

– Ура!
– закричал один из бородачей и шепотом спросил: - Где достал все это?
– кивнул на свертки с роскошной закуской.

– А-а, на сдачу дали в овощном, - сострил Самолет Иваныч, что было оценено, может, излишне бурно.

Одесса и Самолет Иваныч оказались у камина, где горели ящики из-под венгерских овощей.

– Кто Самолет Иваныч?
– спросил один из любознательных.
– Художник?

– Нет, он - самолет, - ответила Одесса.
– А я - Одесса, сокращенно "Ода". Смахивает на кличку доберман-пинчера, но сойдет.

Он хотел что-то сказать, но осекся: в многолюдной компании следует молчать - и без тебя говорунов хватит - и ни в коем случае не лезть в затейники и не умничать.

На театре королю или королеве играть не следует: они могут курить, сморкаться, грызть сухарики - их играет окружение. Так было и с Одессой: она была королевой, хотя не стремилась быть центром внимания.

"Какая-нибудь штучка из художественного начальства", - подумал Крестинин, но тут же оборвал ход дальнейших предположений, дабы не оказаться в мире сем, который ему надоел.

Самолет Иваныч приглядывался к Одессе и находил ее все более и более привлекательной; кроме того, она была не так уж и глупа. К концу вечеравряд ли тут сказались горячительные напитки, до которых Крестинин не имел наследственного пристрастия, - он был влюблен, чего Одесса со свойственной большинству женщин чуткостью не могла не видеть. Пожалуй, и она была не совсем равнодушна к Самолету Иванычу, который по ее понятиям вел себя превосходно: языком не молол, не острил, не развязничал, не пытался блеснуть своим умом и манерами; он выглядел даже несколько глупее, чем был на самом деле; то есть не выкладывался - не играл, как опытный пианист, "страстно", чтобы иметь в запасе возможность бурного пассажа "форте".

Шутки компании к концу вечера не отличались от пьяных шуток любой, в том числе менее изысканной, компании.

Когда все стали расходиться по какому-то невидимому сигналу, Самолет Иваныч вопросительно глянул на Оду, но та под столом нашла его руку и сжала.

– Пусть все уходят, - сказала она.

И все послушно разошлись.

Ода прошлась как бы для разминки по мастерской, закрыла дверь на засов и показала на деревянную тару у камина, собираемую, надо думать, возле торговой точки. Самолет Иваныч стал не спеша ломать доски и кидать их в огонь.

Они некоторое время глядели на пляшущие языки пламени, взялись за руки. Потом очутились в довольно уютной комнате с огромным ложем и - о чудо! зеркалом на потолке, расширяющим пространство.

Нет, никогда и никого он не любил так, как Оду, обнаруживая в ней с почтительным удивлением все новые и новые достоинства или отсутствие недостатков телесных или душевных; похоже, что и она его как бы любила. Они клялись друг другу в вечной любви, а утром он, видя, что красавица спит, прослезился от счастья. А когда проснулась, обцеловал ее всю.

Еще он подумал, что эта встреча вся начерно, она - беглый набросок того, что, может быть, и случится впоследствии. В сердце расцветала, разрасталась и даже как бы взрывалась надежда. И от этих фейерверков любовь озарялась новым светом и распадалась на множество нечетких, но восхитительных видений. И все это неопределенно клубящееся как бы в радужном свете служило спасением от мерзости запустения и мерзости человеческих усилий, направленных на самоуничтожение. Причем все "видения" представляли собой фрагменты ранее виденного и как бы забытого.