"И я мог бы превратиться в удобрение, не увидев этих холмов и не ощутив теплого ветра с неведомых островов", - подумал он словами далекого прошлого, когда еще читал художественную литературу и замечал бабочек.

"Зачем удобрение? Чтоб родился наконец совершенный человек?
– Уф-ф! Какой вздор лезет в голову. Совершенный человек был - Христос; Его любовь не утвердилась на земле, хотя и не вовсе покинула мир".

Много чего приходило в его голову и взбалтывалось при ходьбе, пока он не добрался до "Якоря".

Он остановился у пожухлой от автомобильного выхлопа липки и, похлопывая себя газетой "Воздушный транспорт" по ноге, начал трезветь: поток рассуждений о неродившихся мыслях и делах и о Сыне Человеческом иссяк. Он подумал, что самое главное произошло и теперь можно со спокойной совестью уходить. Дурочка "Одесса" сделала свое дело: побудила его на любомудрие и на видения - и спасибо.

"Подожду минуты две, - решил он.
– И - бежать, бежать. Тема закрыта. Лучше поваляться на диване с книжкой".

– Самолет Иваныч?
– услышал он знакомый по телефону голос.

– Так точно!- отозвался он и прищелкнул каблуками: дурачился.
– Честь имею!
– дернул головой по-офицерски.
– Одесса... не знаю, как вас по отчеству.

– Федоровна. Вы привезли расписание самолетов?
– спросила она строго, словно боясь быть обвиненной в легкомыслии.

– А как же?

– Что-то мне не нравится блеск этих стекол, - сказала Одесса Федоровна, показывая на ресторан.

Самолет Иваныч насторожился: он подумал, что сейчас могут начаться капризы.

– Тогда возьмем мотор, будем ехать и глядеть... Может, в какой-нибудь парк? Скажем, Парк культуры и отдыха имени писателя Горького?
– Он смутился, словно сказал что-то непотребное уважаемой женщине.

Та, увидев его смущение, подумала: "Какой милый!"

Исходя из заранее решенного "внешность не имеет значения", он посчитал необязательным рассматривать Одессу Федоровну во всех подробностях, однако успел увидеть, что она невысокая, но стройненькая, грудь вперед - так держатся уверенные в себе начальницы, которым часто приходится бывать на людях и преодолевать смущение. Очкастая, улыбающаяся, зубы свои. В следующее мгновение он рассмотрел ее полные, ненакрашенные губы, гуттаперчевый, аккуратный носик и убранные на затылок волосы. Было в ней и что-то консерваторское. Может, она скрипачка?

Одесса Федоровна оказалась на вид гораздо интеллигентнее, чем это могло показаться, судя по телефонной болтовне.

Ни в коем случае нельзя сказать, что он влюбился с первого взгляда (тут он имел печальный опыт), то есть вполне владел собой; пока ему нравились только потоки собственных мыслей и интересных ощущений (что он называл "самовлюбленностью"), явившихся в результате разговоров с Одессой. Впрочем, она успела понравиться ему добротностью и простотой, за которой можно видеть значительность. Вместе с тем он понимал, что женщины имеют собачий нюх на собеседника и способны распознавать самую тонкую фальшь. Ему никак не удавалось подробно разглядеть улыбающуюся очкастую женщину; он даже не мог поглядеть, какие у нее ноги. Вместе с тем было в нем и некоторое неспокойствие, что вряд ли не будет истолковано как влюбленность и восхищение. Однако в любом случае трезвая женщина умнее и приметливее любого мужика, озабоченного поводом и способом распушить хвост.

Он почувствовал, что ему под мышку лезет маленькая, понимающая и сочувствующая ему рука и сказала (рука сказала? да, рука!):

– Говоря по правде, я не люблю рестораны.

Он перехватил такси, шофер сказал:

– Еду в Бескудниково.

– Нам туда не надо, - возразил Самолет Иваныч.

– Захлопни дверь!

Единственную месть, которую мог себе позволить Самолет Иваныч, оставить дверь распахнутой: пусть перегибается и сам захлопывает, сволочь такая.

– Закрой дверь!
– приказал шофер.

– Делайте, как вам удобнее, - вежливо кивнул Самолет Иваныч.

– Стоило бы тебе рыло начистить, - сказал шофер.

– За чем же дело стало?
– со всей возможной любезностью отозвался Крестинин и, повернувшись к Одессе, покачал головой, - очень нервный для своего возраста.

– Не надо сердиться на обслуживающий персонал, - с поистине королевской простотой отозвалась Одесса Федоровна.

Последнее показалось шоферу особенно обидным, и он дернулся, как бы желая проучить этих... этих... И тогда Самолет Иваныч снял наручные часы, передал их Одессе и слегка поддернул рукава; на его лице играла добродушнейшая улыбка.

– А-а, черт с тобой!
– вдруг сменил гнев на милость шофер.
– Куда тебе?

Одесса заколебалась, но Крестинин раскрыл перед ней дверцу.

– Здравствуйте, - сказал он.

– Здравствуйте, - ответил шофер.

Все стало на свои места, а Крестинин подумал о своем поведении: "А ведь ты фуфло гнал, господин, то есть товарищ Крестинин".

Одесса Федоровна вернула ему часы. Он задержал ее руку в своей, потом, наклонившись, прильнул к ней губами.

– Куда прикажете?
– спросил шофер.