В холле мы скомкано простились.

– Я сегодня к вам забегу! – предупредил он.

Хотела ему сказать, что не стоит, но ведь всё равно забежит. И хотя меня напрягало до невозможности чужое присутствие, но, надо признать, он помогал мне худо-бедно держаться на плаву. Поэтому я просто поблагодарила его:

– Спасибо тебе, Паша. На самом деле, ты меня здорово выручил.

– Да не за что.

– Очень даже есть за что. Я ведь и правда поступила с вами не лучшим образом, скрыв своё ... знакомство с Миллером. И я очень признательна за твоё великодушие. Не каждый сможет вот так переосмыслить всё, переступить через себя и прийти…

– Ну… вам же было плохо… – окончательно смутился он и поспешил ретироваться.

Подойдя к нашей кафедре, я, заробев, остановилась. Уже знают или пока не знают? Да наверняка знают! У нас сплетни разносятся по университету как эпидемия ветрянки. Особенно пикантные.

Судя по голосам, мои коллеги о чём-то бурно спорили.

Я тихо вошла в кабинет, представляя себе, как сейчас все замолкнут на полуслове, как сначала уставятся на меня, а потом наоборот будут прятать глаза и украдкой переглядываться меж собой. Но наши спорили слишком оживлённо и меня даже не заметили.

Впрочем, дверь хорошо была видна только с места Ольги Романовны, а она как раз больше всех выступала. От остальных вход загораживал платяной шкаф, в котором мы вешали верхнюю одежду и который стоял поперёк кабинета в метре от двери, образуя маленький закуток. Туда я и юркнула.

Всё же какая я трусиха – я даже обрадовалась этой коротенькой отсрочке. Хотя всё равно ведь придётся через несколько секунд смотреть им в глаза, что-то говорить… Но я хоть с духом соберусь.

– …ну и где справедливость, скажите мне? – восклицала Ольга Романовна.

Я шагнула к зеркалу на стене, размотала шарф, стянула шапку с головы. Какой больной у меня вид! Какой-то поблёкший. Надо было хоть немного подкраситься. А то как будто на лбу написано: я страдаю, пожалейте меня. Причём жалеть никто не станет, а вот злорадствовать… Правда жалость мне и не нужна.

– Что-то вы слишком раскипятились, – подал голос завкафедрой.

– Ну а как? Она ведь так осрамилась! И на нас, между прочим, тоже легло пятно.

Я отыскала в сумочке помаду, да так и замерла с ней.

– Даже эти её студентики, с которыми она вечно нянчилась, отказную вчера написали, – продолжала злопыхать Ольга Романовна, а ведь вчера утром так мило улыбалась, про здоровье спрашивала. – И утром Шурочка говорила, что работать ей теперь не дадут… Говорила, что старший Чернецкий заявил твёрдо, что тут она не останется. И Коломейцев поддержал. А сейчас я узнаю вдруг, что её опять собираются отправить в Гамбург, если получится. Ну вот как это называется? С какой вдруг стати?

– Так Машу точно отправляют? А то замучили, поди, бедную: то едешь, то не едешь, – спросила Амалия Викторовна, самый пожилой преподаватель на нашей кафедре. Ей уж, наверное, за семьдесят, но энергии в ней столько, что некоторым молодым и не снилось.

– Ну, во всяком случае хотят, да, Борис Львович?

Завкафедрой крякнул что-то нечленораздельное в ответ.

– Причём Шурочка говорит, сам Коломейцев ни с того ни с сего с утра засуетился. Хотя Чернецкий очень против, и они всё утро спорили.

– Ну, он ректор, ему виднее, кого отправлять.

– Нет, ну как так-то? Это несправедливо!

– Да ну что вы возмущаетесь, Оленька, – коротко хохотнула Амалия. – Для вас это разве что-то меняет? Маша ведь не вместо вас поедет, если, дай бог, поедет.

– Ну причём тут это? – обиделась Ольга Романовна. – Я и не претендую. Меня сам факт возмущает. Она осрамилась, а ей поездку заграничную…

Я сняла пальто, достала из шкафа плечики, заметив при этом, как сильно дрожат руки. И щёки горели так, будто мне надавали пощёчин. Как унизительно было это всё слушать. И обидно, и стыдно…

Однако меня озадачила её фраза насчёт поездки. Меня опять собираются отправить в Гамбург? Да ну нет! Такого быть не может. Коломейцев, ректор наш, сам же отказал, так что с чего бы вдруг?

– Оленька, ну не будьте ханжой. Какой вы там срам нашли? Если вы про то видео, что вчера вечером нам показали, то срама там никакого нет. Ну, поцеловались наша Маша с молодым человеком. Очень симпатичным, кстати. Я бы сама такого поцеловала с удовольствием, – посмеивалась Амалия, а потом добавила укоризненно: – Я ещё понимаю, почему Стас ходит сегодня зелёный и злой. Понимаю, почему Виктор Анатольевич гневается. Но вам-то что за беда? Порадовались бы за коллегу, что у неё такая насыщенная личная жизнь.