Она отвернулась и сосредоточилась на том, чтобы удержать канделябр в дрожащей руке, пока доктор зашивал Уильяму спину, потом грудь.

Уильям же, этот несносный, невозможный человек терпел адские мучения, заставляя себя сидеть смирно и молчать, будто приговоренный к мучительной казне. Зачем он так поступал! Разве не лучше было бы выпить лекарство и подавить боль?

Когда доктор закончил, Шарлотта не была уверена, чей вздох облегчения был громче: ее или Уильяма. Доктор аккуратно забинтовал ему плечо и выпрямился.

— Ему нужно прилечь и как следует отдохнуть.

Шарлотта выпрямилась и взглянула на доктора, испытывая несказанную признательность.

— Благодарю вас! Адамс отвезет вас домой. Спасибо, что помогли нам. И да, прошу вас, никому не говорить об этом, пока не минует опасность.

Доктор Мартин кивнул.

— Разумеется.

Когда он собрался, Шарлотта взглянула на Хопкинса.

— Будьте добры, проводите доктора и… И принесите воды.

У нее так сильно першило в горле, что ей было трудно дышать.

Когда доктор и Хопкинс покинули гостиную, Шарлотта повернулась к Уильяму.

Он откинулся на спинку дивана, на которую без сил опустил голову, и снова замер. Лицо его было пепельного цвета, волосы прилипли к влажному лбу, губы почти посинели.

Сердце ее сжалось от боли за него. Осторожно подойдя, она присела рядом с ним.

— Милорд, вы меня слышите?

Он дышал едва заметно, и было такое ощущение, будто он спит. Шарлотта испытала почти непреодолимое желание протянуть руку и снова коснуться его. Погладить его по лицу, по волосам…

— Нет, — буркнул он слабо.

Она затаила дыхание.

— Но вы же ответили мне, значит слышите…

— Нет, — упрямо повторил он.

Что за вздорный человек!

— Как это понимать?

— А так, что пока не назовешь меня по имени, я не отвечу тебе.

Действительно, самый невозможный из людей!

Но у нее не было сил отказать ему. Глядя на него сейчас, Шарлотта понимала, как сильно он нуждается в отдыхе, но не могла же оставить его тут в собственной гостиной. Скоро вернутся ее родные, и что она им скажет? Она не могла оставить его здесь, но как в таком состоянии отослать его? Куда?

— Уильям, вам…

Он вдруг вздохнул и улыбнулся. На щеках обозначились ямочки, которых касались острые углы его темных бакенбард, а под глазами отчетливее виднелись усталые мешочки.

— Так уже лучше.

Шарлота отчаянно боролась с собой, чтобы не коснуться его.

— Вам не больно? — спросила она то, что беспокоило ее больше всего.

Хотя, что за глупый вопрос. Разумеется, ему было больно.

Уильям вдруг открыл глаза, повернул к ней голову и снова улыбнулся ей.

— Нет.

У нее защемило сердце.

Вот что ей с ним делать?

Он вдруг незаметно взял ее за руку своей здоровой рукой и медленно потянул к себе.

— Вам нужно вернуться домой, — пролепетала она то, что должна была сказать ему, отчаянно пытаясь не замечать его пожатия.

У него были очень решительные и теплые пальцы.

— Я не вернусь домой.

Шарлотта нахмурилась.

— Но вам нужно будет рано или поздно вернуться в Холбрук-хаус.

— Я уже давно не живу там.

Шарлотту поразили его слова так сильно, что она даже не заметила, как он прижал ее к своему здоровому боку, обвив при этом рукой ее за плечи.

— Что? Но… почему?

Он нахмурился, черты лица стали резкими, суровыми. И снова свет от свечей и камина стали отбрасывать на него такие странные тени, что ей стало трудно смотреть на него.

Господи, его лицо было так близко, что у нее начинало замирать сердце.

— Я не живу там с тех пор, как… как вернулся.

Вернулся из Европы, ошеломленно подумала она. Семь лет не живет в родительском доме. И скорее всего не потому, что там обитали шестеро его незамужних в ту пору сестёр, а теперь пятеро. Было в его словах нечто такое, что насторожило и напугало Шарлотту.

— И где вы живете?

— У меня есть небольшой дом подальше от центра города.

— И вы все это время жили там?

На этот раз она почувствовала, как его пальцы скользнули по ее виску, отводя назад темно-золотистую прядь. Вызывая в ней странный трепет, от которого она стала дрожать.

— Всё это время.

У нее было такое ощущение, будто она не знала его. Знала все семь лет, но не знала… настоящего. Не того обольстителя, который постоянно уходил с балов под руку с женщинами, а человека, который не только знал, что такое боль. Он не выпил лекарство, чтобы сохранить здравый рассудок, признавался в вещах, о которых никогда бы не сказал при других обстоятельствах. Когда же она упомянула его отца, Уильям едва не рассвирепел, а теперь и отдельный дом… Как будто он, лишив себя лекарства и возможности на облегчение, приговорил себя к одинокому существованию.