Я сел на кровать и достал из нагрудного кармана коммуникатор. Развернул компактную ручку в гибкий лист и запустил от безделья математическую игру, тренирующую кси-лингвистические разделы мозга. От меня не укрылось, что ариец жадно уставился на гаджет.

–Дай гляну, – пробурчал Зигфрид, отложив резак.

–Часы верни, – предложил я. Конечно, я нарывался, но главное – не позволять вытирать об себя ноги. Тогда и не будешь тряпкой. Этот урок я хорошо усвоил в армии.

Зигфрид снял часы, положил на стол и подвинул ко мне.

–Я только хотел на базу в них сходить, – объяснил здоровяк. – Я не вор.

Да уж. Не вор. Для этого нужна отвага. Ты мародёр и падальщик!

–Держи, – я протянул коммуникатор.

Дайвер играл с гаджетом, проверяя на стене встроенный проектор, мультиканальный звук и разворачиваемый до пятидесяти дюймов дисплей со стереоскопическим эффектом.

–У нас такой не купишь, – протянул Зигфрид, возвращая коммуникатор. – Надо будет отпроситься на планету.

Через час Зигфрид вернулся с камбуза с банкой пива «Звёздный волк», свернул крышку и заглянул под неё. Вытряхнул на ладонь наклейку с голой танцовщицей, внимательно посмотрел на неё, и шарахнул кулаком по столу. Щелчком отправил мне.

–Дарю, – усмехнулся здоровяк, отхлёбывая пиво. – Саманта Родригес, танцовщица с Красного Техаса, Марс. Пятнадцатый раз приходит.

Я посмотрел на голографическую наклейку – танцовщица извивалась вокруг шеста, демонстрируя чёрную попу в белых ажурных трусах, пробормотал спасибо, и спрятал картинку в карман.

–Ты не похож на слизняка, – процедил Зигфрид, допив пиво.

Зигфрид вышел в клозет, а я перегнулся через стол и взял модель катера. Как произошло – сам не понимаю. Кусок биопластика размером с ладонь был ещё тёплым. В фигурке размером с кулак были любовно прорезаны колпак кабины, крылья, мощные реактивные дюзы и пирамидка гипердвигателя. Дверь отъехала в сторону, и я от неожиданности сжал руку в кулак.

Биопластик очень мягкий когда тёплый. Только по окончании работы биопластик закаляют и раскрашивают. Но всё это я узнал позже.

Зигфрид замер на пороге, его лицо окаменело. На руках арийца взбугрились мышцы.

–Медленно разожми кулак, – просипел Зигфрид.

Я разжал, и мы посмотрели сначала на ком биопластика с отпечатками моих пальцев, впрочем, колпак кабины можно было ещё различить, а затем друг на друга. Зигфрид зарычал, как рычит смертельно раненое животное – с тоской и отчаянием.

–Я… Я не хотел! – выкрикнул я, вскочил с кровати и осторожно положил на стол белый ком.

Зигфрид перестал рычать. В каюте воцарилась смертельная тишина. Я смотрел за спину дайвера, в спасительный коридор. Дайвер взял двумя пальцами ком биопластика, осмотрел, и вдруг по щеке арийца скатилась слеза.

–Два месяца, – хрипло сказал лишённый своего детища скульптор. – Два долгих месяца! Ещё месяц – и закончил бы!

–Может, не всё потеряно? – предположил я.

Здоровяк утробно рыкнул и стремительно развернулся. Присев, я увернулся от удара кулаком в голову и улизнул в спасительный коридор. Не соображая, что делаю, полез по скобам на верхнюю палубу. Наверное, надо было бежать в гальюн и там запереться.

Лапа схватила меня за лодыжку. С этого момента Зигфрид не издавал ни звука. Я посмотрел вниз и увидел побелевшие глаза противника. Они могли принадлежать только человеку, обезумевшему от горя.

Я дрыгал ногой и смотрел на ухмыляющийся оранжевый смайлик с длинным носом. Сегодня у носа появились длинные волосы. Капитан явно будет недоволен… Сильный рывок сбросил меня вниз, и мои пальцы и подбородок больно пересчитали скобы.

–Вставай! – рыкнул Зигфрид, поднимая меня за подмышки.

Дайвер поставил меня напротив. За мной в метрах пяти был гальюн, за противником, в двух метрах, – камбуз.

–Мне, правда, очень жаль, – заметил я.

–Правила простые, – тихо сказал здоровяк. – Удары в пах и шею запрещены. Борьба запрещена. Локти и ноги запрещены. Только руки – в голову и туловище. Уяснил?

Я кивнул, хотя это было необязательно. И Зигфрид двинулся на меня. Он наносил удары с оттяжкой, наслаждаясь каждым попаданием. Мои жалкие тычки, которые чудом проходили, только злили его.

Кулаки врезались мне в живот, но не в солнечное сплетение, чтобы я не задохнулся и не потерял способностей к сопротивлению. Удары сыпались в рёбра, грудь, подбородок. Мои руки, блокирующие удары, перестали чувствовать боль. Я упёрся спиной в дверь гальюна. И разозлился. Мне нечего было терять.

Зигфрид нерешительно отступил. Мне приходилось уже драться вот так, на базе «Фобос-1», когда на два часа остались только прослужившие полгода солдаты и мы, салаги. Главное – бить чётко и точно, и не думать о том, как уцелеть, ведь всё равно тебя вырубят. Первый мой удар пришёлся в нос. Затем в зубы. Зигфрид плевал кровью. Кровь была у него на щеке, лбу, шее, на майке. И на кулаках. Впрочем, на его кулаках, наверное, была моя кровь.