В тот день здесь царила жестокая непогода, сегодня — игривый солнечный день, не омраченный ни единой дождевой тучей. Ветер был ласков, небо синело над головой, обещая вечером спокойный летний закат в перламутровых тонах. Во мне опять заговорил искусствовед, чтоб его!..

Приметный камень с тонкими белыми прожилками, так непохожий на окружающие его серые валуны… Я ведь действительно просил разрешение у Эйланда, на всякий случай, и я его получил. Дэрин хотела быть здесь, и я выполнил ее полушутливую просьбу.

Я сел на траву, прижавшись левым боком к этому камню, положив на него руку, ощущая накопленное за день тепло шероховатой поверхности. Слушая шум волн у подножия утеса, я пытался найти на дне души хоть что-то, что указывало бы на прежнюю тупую боль утраты. Сожаление о том, что сделал недостаточно запретов в своем стремлении оградить Дэрин от беды. Тяжкие сомнения в принятом решении о стимуляции родов, которые и могли в итоге стоить ей жизни. Упреки за то, что не отказывал себе в физической близости после ее ухода, следуя требованиям не духа, но тела.

Все это было, все это сопровождало меня на протяжении двадцати пяти последних лет… Сожаление, ярость на самого себя, чувство вины. Но здесь и сейчас, на этой величественной скале, врезающейся в холодные воды до сих пор чуждого мне мира, я понял — боли больше нет. Есть память прожитого и благодарность за отпущенное высшими силами счастье.

Я поднялся. Вынул осколки светового панно из кармана, — на них все еще были следы моей засохшей крови, — размахнулся, как следует, и — с силой бросил туда, где гремел прилив. Трудолюбивые волны превратят их в песок, ставший частью этого мира, который, в конце концов, пора считать своим.

— Как здесь хорошо! — раздался звонкий женский голос где-то далеко за моей спиной, посреди трав утеса Данноттар, я непроизвольно вздрогнул и обернулся.

Под конвоем Харта сюда доковыляло рыженькое Чудовище, с восторгом озирающее окрестности.

Едва я собрался двинуться к ней навстречу, загудел айтел в кармане на бедре.

Я достал его для того, чтобы услышать не слишком приятную новость, сообщенную полковником Шэйрвэйсом.

В самоволку ушел не только я.

Сцена в тисовой роще

Рассказывает Айли Барнетт

Остроухий гад не мог ничего такого подсыпать мне в кофе, я же сама варила напиток!.. Какие выводы? Дело в съеденных моллюсках! Они были невероятно вкусными, вкуснее обычных устриц, но…

О, Господи, как я себя вела?!

По смутным воспоминаниям, я не только глупо хихикала, я даже пинала Оустилла под столом! Я назвала его сантехником, потому что в голове неожиданно возникла сцена из соответствующего фильма! Да, иногда смотрю такое, я одинокая женщина, могу себе позволить! Сравнить полковника с подобным персонажем показалось мне дико забавным. Кроме того, я чувствовала невероятно сильное возбуждение, воспринятое мной, как нечто само собой разумеющееся. Потом, кажется, веселье в бирюзовых глазах лорда дроу сменилось беспокойством, а потом… По-моему, я уснула прямо на столе. Ужасно стыдно.

То, что случилось позже, поставило меня в некий психологический тупик. Страшный сон, превращающий мой разум в тугую спираль ужаса — словно змея перед броском. А потом… теплые мужские руки трогали меня, гладили, ласкали — мягко и ненавязчиво, как будто стряхивая остатки чудовищного кошмара. Палач что-то говорил, я не вникала в смысл фраз, но голос его звучал успокаивающе и очень убедительно. Специально он меня накормил этими ракушками с каким-то наркотическим эффектом, или случайно так вышло, но остатки возбуждения вспыхнули с новой силой, подкрепленной давно забытым мной чувством — близостью мужского плеча.

Рядом было не только плечо. Целых два мощных плеча, широкая грудь со шрамом с левой стороны, — в области сердца, — сильные руки… Да и все теплое и живое мужское тело, излучающее невидимые токи желания — оно так близко, что кажется вполне естественным взять, да и прижаться к мускулистой груди со шрамом.

И ведь не скажешь, что силой брал!.. Если бы я хотела сопротивляться по-настоящему, я бы это сделала, не сдаваясь до последнего! Вспомнила, как он меня трогал там, на гауптвахте, вспомнила реакцию своего тела и… дала позорным образом. Сама дала, да так, что хватило нажима его пальцев, чтобы испытать блаженство, только раздразнившее мой аппетит, но никак не удовлетворившее полностью! И, кажется, второй раз не очень-то насытил самого Оустилла…

У меня не было секса три года. Дело в этом, и только в этом, а еще в хитрых устрицах, которые подсунул мне остроухий гад! Больше к ним пальцем не притронусь! Надеюсь, ему не придет в голову насильно кормить меня ими с рук?!

Представив соответствующую картину, я вздрогнула — и не от отвращения, а оттого, что снова почувствовала, как набухает низ живота. Что ты со мной сделал?!

— Я тебя ненавижу. — Наполовину искренне сказала я, тут же почувствовав всю нелепость собственной фразы и уткнувшись носом в скорпиона на плече полковника, чтобы хоть как-то скрыть замешательство.