Простому смертному попасть на прием в Горэкономупр было практически невозможно. Оставался обходной путь: через друзей Куна выйти на одного из сотрудников и попытаться что-то разузнать. Этот путь теперь был отрезан. Кроме злосчастного Брамса, у Александра Куна не оставалось проверенных друзей, не сэкономленных за последние месяцы. Значит, мне предстояло действовать самостоятельно...

"Возвращаться за город не буду, - решил я.
– Переночую где-нибудь в тихом дворике, а наутро прямо пойду в этот чертов Горэкономупр. Будь что будет!"

Музыка смолкла. Зажегся безжалостный верхний свет, и мигом рассеялось интимное очарование подвальчика. Я сидел один в пустом бедноватом зале. Сразу стало видно, что столики-грибки обиты дешевым кожзаменителем, протертым до серой основы локтями и коленями клиентов.

Подошла официантка. При ее приближении тритон в аквариуме испуганно юркнул подальше в гущу водорослей. Пучеглазые золотые рыбки раздували жабры - судорожно, словно страдали астмой от ожирения.

Официантка сверилась с блокнотиком.

– Сколько с меня, девушка?

– Двадцать восемь!

Чего именно "двадцать восемь" она, естественно, уточнить не удосужилась. Проклиная про себя Куна, забывшего сообщить название местных денег, я полез в карман за медяками.

Официантка надменно смотрела поверх моих пылающих ушей. Бармен бросил перетирать стаканы и повернулся в нашу сторону...

Я протянул на ладони кучку меди. Губы официантки сделались еще тоньше.

– Здесь двадцать три. А вы должны двадцать восемь. Еще пятак!

– У меня больше нет...
– пробормотал я сконфуженно.

– Меня не касается. Здесь не на паперти. Платите!

Уинстон неспешно приближался к столику. На лице у него светилась улыбка предвкушаемого удовольствия. Не хватало еще, чтобы напоследок меня побили в забегаловке...

– Ну нету у меня больше денег! Откуда я знал, что чашка чаю стоит целых двадцать восемь этих ваших... Я завтра занесу!

Последние слова я произнес, уже вися в воздухе. Бармен удивительно ловко сгреб меня за шиворот и приподнял над стулом. Другой рукой он сноровисто и со знанием дела обшарил мои карманы. Официантка смотрела вверх, словно не замечая происходящего. Я безропотно висел наподобие нашкодившего котенка.

Бармен, по-прежнему держа меня за шкирку, выдернул из внутреннего кармана бумажник и ткнул мне в лицо. Уверен, подлинный Черчилль так никогда не поступил бы.

– А это что?

– Там не то... Не такие деньги...

– Козел, - сказала официантка.

– Ах, не те-е-е...
– Уинстон легонько встряхнул меня в воздухе.
– Ах, у тебя там валюта...

– Говорю, он козел! Я сразу поняла.

– Ну-ка, глянь, чего там у него...

Бармен с интересом изучал мое лицо, как бы размышляя, куда вдарить сперва, а куда опосля. Нет, точно, Черчилль, хоть и был рок-певцом, никогда бы так себя не повел.

– Чего копаешься? Что там?

– Ой, - сказала официантка.

Я почувствовал, как плавно опускаюсь обратно на стул. Терять все равно было нечего, и я допил свой чай.

Если верно, что у каждого человека в мозгу есть компьютер, то у бармена был арифмометр. Во-первых, он думал очень долго, а во-вторых, с большим шумом. Он сопел, причмокивал, хмыкал, потом затихал на секунду... И все это при виде обыкновенных семнадцати рублей - двумя трешками, десяткой и рублем.

Переживания бармена завершились сиплым возгласом:

– С-скатерть! С-скорее!

С того знаменательного момента память моя обогатилась еще одним фактом. Теперь я знаю, как шипят перед смертью большие королевские кобры, - именно так.

В течение последующих пяти секунд произошло много событий - и все приятные. На столе мигом развернулась кружевная скатерть, замерцал хрусталь, явились взору закуски, поросенок с петрушкой во рту улыбнулся из-за коньячных бутылок, хлопнула пробка, сверкающая пена обрушилась в бокал...

Физиологи утверждают, что человек не может по своей воле стать меньше ростом раза в три. Бармен смог. Рядом с собою я увидел невысокого человека, лицо которого выражало одновременно: преданность, обожание, восторг, сознание своего ничтожества, самоотречение, готовность сию минуту пожертвовать своей жизнью и жизнью всех без исключения родственников и, наконец, умиление - такое умиление, какого я никогда в жизни не видел и не увижу, вероятно, до самой смерти.

Но я не смотрел на преданного Уинстона. Мое внимание было полностью поглощено официанткой. Боже мой, что с нею стало!

"Девушка, - думал я в ошеломлении, - куда девались ваши злющие губы-ниточки, беспощадный носик, буравчики-глаза? А хлебосольное "козел"?.. Милая девушка, где прятали вы раньше эти мягонькие ямочки, эти стыдливые мохнатые ресницы, робкую грудь? Ах, оставьте, оставьте убогий притон, ступайте туда, где единственно место вам - в царство грез и сновидений, являйтесь мечтателям, юношам-принцам, безусым поэтам, овевайте их томительные сны дыханием чистой, великой Любви..."