В тот же день, поближе к вечеру, на новоприобретённых землях графа Мосальского-Вельяминова, в деревеньке с мирным названием Пичужья, кипели тихие страсти. Казалось. Каким образом это может происходить? Однако объясняется всё это очень просто. Жители тихого поселения активно возмущались последней придури старшего брата нынешнего барина, но делали это тихо, сидя по своим хаткам. Да и занимались этим "увлекательным занятием" не все, так в общем, однозначного отношения к произошедшим сегодня утром событиям не было. Кто-то не очень громко ругался, посылая по известному "адресу" проклятия, кто-то мысленно "потирая руки", радовался внезапно свалившемуся счастью, а встречались и те, кого нынешние события обошли стороной.

Вот и в хате, да что там хате — стареньком, осевшем и заметно покосившемся строении Герасима Годинина, пахаря, двадцати восьми лет от роду, не было ни покоя, ни единства во мнении. Его старшая дочь Мария, хмуря брови, возилась у печи, помогая матери с приготовлением ужина. Её младшая сестра-погодка Настя, занималась младшими детьми, а старшенький, а с сегодняшнего утра единственный сын Игнат трудился в хлеву, где ухаживал за молодой лошадкой, которой и то ещё и кличку не дали, не успели. Точнее, в данный момент, веснушчатый парнишка, вычесав гриву пугливой животинке, огораживал для неё часть небольшого загона. Сам Герасим, только недавно закончил скирдовать привезённые к его двору несколько телег отборного сена. И войдя в полутьму дома; перекрестившись на образа; повесил заранее снятую с головы шапку на гвоздь, и только после этого, устало шаркая ногами, прошёл к столу. Там, усевшись на своё по праву хозяина место, пригладил свои редкие волосы, цвета выцветшей соломы зло посмотрев на склонившуюся у печи супругу, проговорил:

— Чего вы бабы тама возитесь? Почему до сих на стол не накрыто? Я тута уставший, понимашь сижу и теперяча что, ждать должон?

— Прости, завозилася я. — тихо, детским голосочком, чуть ли не плача ответила женщина, при этом, слегка втянув голову в плечи.

— У баба, раскисла понимашь, как масло на солнышке. У-у-у, я тебе.

— Прости, не могу удержаться. Кровиночку то мою забрали, Ванятку, самого младшенького мого. Жалко его, аж сердечко материнское болит.

— Замолкни баба, голова твоя куриная. Зовсем ничего не понимашь? Ентим летом у нас хоть и не было неурожая, господь хоть ентого не попустил. Но, часть нашего надела сохатые потравили. А чо осталось, хватит токма собрать да оброк отдать и всё. Знамо дело, енту зиму нам не пережить. И наши соседушки у том горе не помошники, у многих самих уделы были потравлены, причём сильнее чем наш.

— Ой, горе-то какое!

— Цыц, Ладка! Замолкни! Дура-баба. Вишь, наш барин, прознав про нашу беду, поручил своему хромому брательнику о нас позаботиться. Видать спознал, что мы доведённые нуждой до края, собрались писать батюшке царю жалостливую грамотку, даже писарчука для того нашли. Да вот решил наш благодетель, что негоже это, выносить-то сор из избы.

— А сыночка-то всё равно забрали-и-и. При живых-то родителях, да сироткой ста-а-ал. Как он там у чужих людёв жить то будет? Никто не прилоскает, тока забижать буть, знамо дело, не своё детя.

— Ану замолчь бестолочь. Неча сырость тута разводить. Вон уже и у Машки с Настькой ужо глаза на мокром месте. Того и гляди, вся мелкота развоется. Вон лучше за Игнаткой сходи, да вечерять позови. А про Ванятку я так тебе куриная башка скажу, не пережил бы он ентой зимы, коль не проявленная милостивым барином забота. Не выжил бы он, как и все наши младшие. А так, барин его, как и многих мальцов с нашей деревеньки себе на кошт взял — не даст, стало быть, с голоду-то умереть. А енто нонче главное. Мальцы то все ещё беспорточные, знать они, для своих семей, пока токма лишние рты. Да и приказчик Виктора Юрьевича говорил, что как мальцы подрастут, их баре выучат грамоте, да к хорошему ремеслу приставят. Да и так они нам помогли. Вон, сказали, что в этом году десятину нам всем прощают и вспоминать об этом, стало быть, не будут. Да вон ещё, на все семь дворов по лошадке, да по плугу новому, железному подарили. Даже старики такой хозяйской милости не помнят, с сотворения времён такого не было. Да к посевной пообещали дать зерна, правда с возвратом, и разрешили общинные земли расширить. Вон, сколько леса позволили вырубить, выкорчевать, высушить и посля, пустить на ремонт наших же изб. Видать эти, наши новые баре совестливые, не желают они, чтоб царь батюшка опечалился, спознав о наших бедах. И не слабость у них енто, как некоторые тугие га бошку соседушки утверждали. Вон наши отроки говорят, что гайдуки барские дюже злы до кулачки, аж промеж собой часто дерутся, при таких не забалуешь. А про наших деток скажу так, не мы первые, не мы последние кто младших деток лишается, вот. Кажи спасибо, что в енту зиму голодать не будем и не придётся тебе смотреть как мальцы с голодухи пухнут и с укором глядя на тебя, "угасают". А ты при ентом, буш рёвом выть, но отдавать их пайку старшим деткам. А так все выживут. Да-а-а, а мы ещё не совсем старые, ещё нарожать сможем. Вот.

Герасим смотрел на замершую возле печи жену, в её покрасневшие от слёз глаза и внутренне негодовал: "Вот дура баба! Как будто сама не на земле выросла. Ведь должна помнить как в неурожаи то, да ещё по голодной зиме, стало быть, её родители переставали кормить самых младших. Делали они это ради убийства, а во спасение тех, кто по весне сможет помогать семье по хозяйству. На одних то корешках, да сушёной крапиве, лебеде, да разных там корешках, в стужу не выдюжишь, да и то, енти запасы дюже быстро оканчивается. Да и в малые запасы посевного зерна никак влезать нельзя. Э-э-хе-хе. А тут и репу тебе, и картоплю, и цельных два мешка муки поменяли на одного, пока что никчёмного мальца. Нонче же, в эту зиму, точно, голодать не будем. Да я для спасения семьи, барину отдам, не задумываясь и младшую из девок, Софью. Тем более, все говорят, что отныне, при усадьбе, люд живёт зовсем неплохо. Намного сытнее кушают чем мы. Вон наши отроки говорят, что на озере подружились с новыми жильцами из пришлых беженцев. Энтими, как их там? Школ…, шкал…, шкил… Тьфу ты господи слово то, какое-то немецкое, не запомнить, ни тем более выговорить…"

Тем временем. Перед витающим в раздумьях о нелёгкой крестьянской доли главой семьи, жена поставила берестяную коробочку с солью. Далее, они с дочерью положили на стол свежеиспечённый каравай и поставили большой горшок с горячими щами. Можно сказать, что в сегодня был праздничный ужин — в этом доме давно так не ели, если только по окончанию великого поста. Вот и вся семья расселась на лавках, вокруг стола и ждала, когда её глава поблагодарит господа за пищу. И Герасим не обманул их ожиданий, он обвёл медленным взглядом домочадцев, привычно, даже немного монотонно прочёл благодарственную молитву и чинно, не спеша, упёр небольшой каравай в грудь и разделил его ножом на две одинаковых половинки. Затем, порционно распластал половинку хлеба, по количеству едоков. Строго посмотрел на детей, чтоб те не надкусывали свои кусочки каравая, смёл хлебные крошки со столешницы, в ладонь, и отправил их в рот. Проживал их и, по-прежнему не торопливо, слегка посолив свою краюху каравая, первым запустил ложку в котелок, за ним последовали остальные члены семьи, по строго определённой очерёдности…

Да. Крестьяне этой деревни, пусть и жили они дружно, и в беде, всегда, чем могли, тем помогали соседям, но все равно, считали, что эта зима, для многих станет последней. Особо это касалось хворых, старых людей, как и слишком маленьких детей. И тут такое, барская блажь, ниспосланная на его голову свыше. Хромой барин решил набрать крестьянских детей на обучение, да при этом, не просто забрал, но и одарил за это всех селян несметным богатством. Позволив одновременно расширить общинные наделы. И это сильно разнилось с их прежней жизнью, в которой присутствовали все "прелести" чиновничьего беспредела и государственного правления. На этом фоне, заподозрив в этом благом деянии барскую слабину, многие начали юлить, да давить на жалость, пытаясь таким способом выклянчить себе ещё большей выгоды. Но, не тут-то было. Привёзшие дары гайдуки, хмурые, суровые даже с виду бойцы, сумели осадить всех наглецов, да так, что несколько "буйных голов", из самых непонятливых, как минимум парочку дней присесть не смогут, да и спать им все эти ночи придётся только на животе. А в целом, жители Пичужьей были довольны, ведь в каждый двор, в котором ютилось от двух, до четырёх семей, было подарено по лошадке или жеребцу. Вдобавок к этому, вручили по железному плугу и самое главное, разнообразные продукты. Ушлые селяне сразу смекнули, что в будущем, кобылки если договориться с соседями, должны жеребиться, пополняя своё поголовье, а да и эти самые плуги, по весне тоже пригодятся. Всё будет лучше, коль во время пахоты, — лошадку впрячь в плуг, а коровка или бычок, как повелось, может и соху потаскать. В каждом дворе на такой случай есть ярмо. Всё будут быстрее поля обрабатываться, да и бабам, может быть, больше не придётся впрягаться в борону. А что касается освободившегося времени, так работа, она всегда крестьянина любит, её так много, что делать, не переделать. Вот и устроили селяне себе небольшой праздник, спонтанно, не сговариваясь меж собою. Искренне радовались люди, оценив все открывшиеся перед ними перспективы. И только те, кто пострадал от своей жадности, осторожно потирая пострадавшие места, ругали глупого барина. Да только бранились они тихо, почти беззвучно бурча себе под нос, чтоб родичи их не услышали поносящих благодетеля проклятий.