— Его можно увидеть? — спрашивает, а я не знаю, что ответить. Да, я могу позвонить сейчас Викингу, он договорится, и Еву пустят, но стоит ли оно того? Непонятно, в каком Артём сейчас состоянии, и его фокусы могут стать последней каплей, что доведёт её до припадка.

— Пока не нужно, поверь мне, — говорю и принимаюсь разматывать бинты на её руках. Нужно хоть чем-то отвлечь её внимание, почему бы и не медицинскими манипуляциями? Очень даже годный способ. — Кстати, отлично заживает, у Фельдшера всё-таки золотые руки.

Но Ева не реагирует на мои попытки отвлечь, лишь, кажется, глубже уходит в себя.

— Там хорошая клиника? — Смотрит куда-то мимо меня, погружённая в свои мысли и тревоги, а я отвечаю согласием. — Думаешь, от этой заразы можно вылечиться?

И снова вопрос, на который я не знаю ответа. Умеет золотая девочка ставить меня в тупик.

— У меня много грехов, но я никогда не пробовал наркотиков. Даже, когда на малолетке чалился, — пожимаю плечами. — Но врачи сделают всё, чтобы Артём смог побороть зависимость. Там хорошие специалисты.

Протягиваю руку и, даже не вставая с места, достаю упаковку стерильных бинтов. Обрабатываю — медленно и планомерно — ладони регенерирующей мазью из стратегических запасов Фельдшера и даю ей впитаться, а коже — подышать.

— Знаешь, что самое ужасное? — тихо интересуется и переводит на меня почти безумный взгляд, от которого мурашки по коже. — Я ведь не заметила, что он наркотики употребляет… как так можно? Он же мой брат, я должна была заметить!

Челюсть клинит, потому что внутри разливается полноводной рекой гнев.

— Ева, только не вздумай себя во всём обвинять! — говорю, теряя терпение, но почти нет сил противиться несущейся по венам ярости. — Он взрослый мальчик, который должен был нести ответственности хотя бы за себя. Понимаешь ты это?

Она неопределённо кивает, а я обхватываю ладонью ярко-рыжий затылок и прижимаюсь своим лбом к её.

— Он сам решил однажды просрать свою жизнь, ясно тебе? Ты к этому не имеешь ни малейшего отношения!

— Не ори, — просит и сверкает зелёными глазами. В них злость, но уже гораздо меньше боли. Вот! Пусть злится на меня, но не смеет ерунду выдумывать.

— Это я ещё не начинал орать, — усмехаюсь, слегка массируя её затылок. — Но могу приступить к этому увлекательному занятию, если ты продолжишь городить чушь.

— Это не чушь! — выкрикивает и пытается вырваться, а я не держу.

Ева вскакивает на ноги и принимается собирать со стола тарелки. Хватаю её за руку, потому что нужно сначала бинтами замотать, но она выдёргивает ручку-веточку из моей хватки.

— Как ты не понимаешь? Если бы я раньше заметила, поняла, догадалась… я могла бы заставить его лечиться! Но я всё профукала! Всё!

Каждое новое слово вырывается из неё, перемежаясь всхлипами, но Ева зло вытирает слёзы и выливает в пространство поток брани на себя, Артёма и свою недальновидность. Даю ей возможность выговориться, выпустить пар, потому что, если запретить, начать сейчас успокаивать, пытаться переключить, захлопнется, точно раковина и так и утонет в своей тоске.

Когда запал проходит, и Ева постепенно выдыхается, на место бурлящему гневу приходят слёзы. Она закрывает лицо руками, а плечи мелко-мелко дрожат. В этот момент она кажется особенно маленькой и беззащитной, а её печаль — почти неизбывной.

Усаживаю её к себе на колени, обнимаю и притягиваю к себе. Прижимаю худое дрожащее тело к груди и шепчу какие-то глупости, совсем мне не свойственные, но так необходимые именно сейчас. Рассказываю о странствиях по высоким волнам и русалках, ждущих моряков на рифах; о грозовом небе, нависшем над бурлящим океаном; о маленьком рыжем мальчике с огромной всепоглощающей мечтой и рухнувшими надеждами; о золотых рыбках и алых парусах в лучах закатного солнца... О много чём ещё, а Ева, убаюканная моей болтовнёй, постепенно перестаёт плакать и поднимает на меня взгляд припухших глаз.

— Ты видел море? — неожиданно спрашивает, шмыгнув носом, и снова ставит в тупик своим вопросом.

Киваю и целую её в заплаканные глаза, вытирая губами и бородой слёзы, щекочу шею, а она смеётся. Робко и неуверенно, но всё-таки смеётся, а мне больше и не нужно ничего.

— Хочешь, поедем? — предлагаю, сам от себя не ожидая, и убираю прядь волос с бледного лица. — Вот прямо сегодня сядем на мотоцикл и умчимся?

— А Артём? — спрашивает дрожащим голосом, а я вздыхаю.

— Ничего с ним не случится, он в надёжных руках. Пусть полежит, подумает над своим поведением. Это ему сейчас полезно.