Меня сопроводили до участка, где базировались городовые. Он находился неподалёку от полигона, где мы с Раей тренировались. Суд должен был быть к вечеру. Правильно, чего тянуть? Надо решать с этим быстрее. Да и мне в камере находиться не понравилось. Сырое и холодное место с двумя лавками вдоль стен и шерстяным колючим одеялом, чтоб не околеть.

Вроде нужно было думать о своей жизни, анализировать, а у меня не было никаких мыслей. До разбирательства я смотрел в стену напротив, кутаясь в одеяло. Видимо, все думы были придуманы, а новых я не придумал.

Разбирательство проходило в закрытом режиме. По хмурым лицам присутствующих было понятно, что они готовы были меня убить прямо на месте. А свидетельства Светы и второй девчонки их не очень заботят. Были убиты такие хорошие ребята! Это же горе для семей! А что эти ребята были подонками, никто об этом думать не хотел. Мне вспомнили всё, даже то, чего не было. Я слушал обвинителей и удивлялся, каким плохим человеком был на самом деле. Прям настоящий зверь. В конце мне ещё и дали сказать последнее слово. Думали я буду раскаиваться. Я их разочаровал. Никаких раскаяний я не испытывал. Если они отказывались признавать, что их детки были монстрами, то я им открыл на это глаза.

— Вы говорите, что шлюхи сами виноваты, раз отказали вашим славным ребятам. Только вы забываете, что у нас нет публичного дома. Наши девушки всегда имели права выбора, а мы этот выбор уважали и не навязывали своё внимание. Хорошо, допустим, что «мальчики» перебрали и не смогли сдержаться. Избили хозяина кабака. Подрались с алкашней и захотели женского внимания. Так вы говорите? А теперь представим ситуацию, что Света и Лапа сбежали. Закрылись в комнате от этих придурков. Но погода была бы не такая отвратительная и на танцы пришли бы девчонки. Думаете ваши «мальчики» остановились бы? Усмирили свои желания? Тварям соответствующая смерть. Я может не переживу этот день, но жалеть не буду. Пусть вы меня кинете к тварям на съедение, но я буду умирать и думать, что твари на двух ногах не тронут моих сестёр и подруг. Если же мы не можем обеспечить защиту таким Светам и Лапам, то не стоит им разрешать работать в кабаках и заводить интрижки с посетителями. Чтоб никакие «мальчики» больше не теряли голову.

— Можно было их ранить, — заметил судья.

— А потом ждать, когда они отомстят? Нет. Вы говорите об ошибке с их стороны. Но это не ошибка. Наглость и вседозволенность — это порок. Я не вижу вины, что избавил их от этого порока, — ответил я.

— Ты говоришь, что они стали тварями, а сам? Хочешь сказать, что ты лучше их?

— Нет. Возможно, я хуже. Они делали своё страшное дело по прихоти, а я по расчёту. Возможно, я такой же монстр, как и они. Но не мне об этом судить. Я не могу знать, как выгляжу со стороны.

— Ясно. Раскаиваться ты не собираешься.

— Нет.

— Семнадцать лет каторги или смертная казнь. Выбирай сам, — откидываясь на сидение, ответил судья.

Ему было плевать на меня. На мою жизнь. Он только выносил решения. Даже не так, он предложил выбирать мне, какое я хочу понести наказание. Тяжёлые работы, на которых мало кто проживал больше пяти лет или смерть. Смерть через мучения или от выстрела. Что я хотел? А я хотел жить. Страха перед смертью у меня не было, а вот жажда жизни никуда не делась. Всегда была надежда, что я смогу выбраться и с каторги. Может что-то случиться и я сокращу срок. Почему-то казалось, что если я перезагружу жизнь, то легче она не станет. Опять я буду стоять перед выбором, пока не сделаю именно правильный выбор. Не найду правильное решение задачи.

— Каторга, — ответил я.

— Так тому и быть. С первым караваном отправишься на кожевенный завод, — согласился судья.

— Он будет жить, а мой сын… — выругался глава города. Чуть на меня не кинулся, но в последний момент сдержался.

— Он ещё пожалеет, что в живых остался, — пообещал судья. Посмотрел на меня. — Ещё пожалеет.

Я слышал о каторгах. У нас их было три: шахта, кожевенный завод и хлопковые поля. Каждая, из которых имела свои особенности, но их всех объединяло одно: тяжёлые условия труда и низкий уровень выживаемости. Я, видимо, тогда находился в каком-то шоке, раз не особо расстроился приговору. Всё казалось чем-то нереальным. Да и в своей правоте я был слишком сильно уверен, чтоб сомневаться в произошедшем. А значит не верил, что судьба хотела завершить мой путь, сгноив меня на каторги

У каждого из нас свой путь. Раньше я не мог понять этой фразы. Каждый день на работу и с работы ехало по одной дороге большое количество людей. Даже не большое, а огромное. Тысячи человек прИезжали на машинах и автобусах по шоссе, шли вдоль него, останавливались на остановках. И для всех этих людей данная дорога была общей, но стоило кому-то свернуть с шоссе на соседнюю улицу и шоссе прекращало быть Его дорогой. Он к ней поворачивался спиной, делая выбор в отличие от других, для которых выбор ещё предстояло сделать: свернуть на ту дорогу, которая привела бы к заданной цели будь то работа, учёба, поликлиника, дом. Человек сам выбирал дорогу, по которой идти. Выбирал свой путь. У каждого он был свой, похожий и такой разный.

Я не мог понять, что в этот раз сделал не так. Почему меня мой путь привёл уж совсем в дикие места, где я никогда не стремился оказаться, а именно за решётку. Виновато в этом было моё самолюбие? Чувство вины? Желание быть сильным? Я мог спокойно уйти. Света бы пережила. Блин, ну не первый раз её имели. Так чего я полез их резать? У меня не было тяги к убийству людей, но и в тот момент, да что говорить, сейчас эти мысли никуда не делись, я посчитал своим долгом избавить окружающих от этих мерзавцев. И пусть я стал таким же, но чувства вины не было. Было и понимание, что я сделал плохую вещь, а значит за это нужно понести наказание. Всё логично, только моё поведение для меня было далеко от логики. Я его не понимал.