Дергаю за ручку двери и сажусь на место водителя. Салон автомобиля поражает суровым аскетизмом. Единственное, что меня неподдельно радует так это мягкие обитые кожей сидения. Хотя откуда здесь взяться коже? Скорее всего, это какой-нибудь дерматин. На приборной панели два больших циферблата. С правым всё ясно. Спидометр, совмещенный с тахометром. С левым не всё так однозначно. Понятно, что он показывает температуру двигателя. Но на приборе имеется еще пара каких-то весьма странных шкал. Для чего они предназначены — загадка. Под панелью три бакелитовых тумблера и два металлических переключателя. Похоже, один из них включает поворотные огни. Над панелью блестит т-образная рукоятка ключа. Формой очень напоминает старый газовый вентиль. Только побольше и помассивнее. Напротив пассажирского сиденья — перчаточный ящик без крышки. В нем лежит пакет горохового концентрата для приготовления супа, полупустой мешочек с сухарями, карманный фонарик со сменными светофильтрами и пара коробков спичек. Фонарик кладу в боковой карман кителя, а спички в нагрудный.

Опускаю руки на руль. Он тонкий и крайне неудобный. Возле правой коленки торчит изогнутая рукоятка переключения скоростей, за ней — вполне узнаваемый ручник. Здесь всё понятно и знакомо.

Смотрю вниз. Четыре педали, а справа от них, прямо напротив рычага переключения скоростей, находится хитрая конструкция неизвестного назначения. Черт! Этого просто не может быть! На несколько секунд крепко зажмуриваю глаза и снова открываю. Ничего не изменилось. Лезу под приборную панель и пересчитываю педали. Их по-прежнему четыре. Ладно. Нажимаю ногой левую, пробую переключить скорость. Отлично! Всё получилось. Значит вторая — тормоз, а третья газ. А для чего нужна четвертая? Это явно не ручник! Тогда что? Замечаю, что этой педалью пользовались не так часто как остальными. Её металлическая платформа не сильно потерта подошвой сапог, да и краска на рычаге почти не облезла.

Поворачиваю «газовый вентиль». На панели загорается красная лампочка. Стрелки приборов дергаются и замирают в разных положениях. Щелкаю тумблерами, попеременно жму на педали. Особенно яростно топчу четвертую. Но ничего не происходит. Раздраженно бью кулаком по рулю и выпрыгиваю из машины.

Надо же! Не смог завести какой-то древний грузовик! Кто бы мог подумать! Честно говоря, был полностью уверен, что без проблем справлюсь с этой задачей. Ладно. Сейчас спросим у Курта, как заводится это чудесное творение сумеречного тевтонского гения.

В горнице Шипилов с Тороповым стоят на коленях возле большого кожаного чемодана и с неподдельным интересом исследуют его содержимое.

— Это еще что такое? — оторопело, спрашиваю я. — Вы, что Степана Мироновича грабите?

Андрей вскидывает голову, в глазах неприятный алчный блеск.

— Да ты что! Это мы чемодан гауптмана потрошим! Я его уже давно заприметил, да руки всё никак не доходили, — Шипилов достает из чемодана две бутылки коньяка, счастливо трясет ими передо мной. — Смотри, Серега! Настоящий французский! Урожай тридцать седьмого года!

Хочется немедленно бросить все дела и присоединится к ребятам. Еще бы! Такая уникальная находка! Да там любая вещь огромных денег стоит. Народ на форуме с ночи будет записываться, лишь бы только хоть одним глазком взглянуть на бесценное содержимое чемодана герра гауптмана. Непроизвольно делаю шаг к ребятам, а потом с тоской понимаю, что сейчас всему этому великолепию грош цена в базарный день. Хотя всё равно интересно посмотреть, что там за вещи лежат. Очень интересно. Но не сейчас.

— Вот приедем в лагерь, там всё подробно и рассмотрим, — сурово произношу я и трогаю Шипилова за плечо. — Пойдем, мужики. С Куртом поговорить надо.

Пленный сучит ногами, затравленно озирается по сторонам. Рот широко открыт, Курт с жадностью вдыхает воздух. Якименко садится на стул, пристраивает «новейший образец вооружения» себе на колени и хозяйственно кладет кляп на автомат. Сержант вытягивает шею, постоянно крутит головой. Ему явно хочется узнать, как будет проходить допрос.

В многочисленных фильмах, книгах и прочих телеспектаклях о войне наши допрашивают немцев, чуть ли не с извинениями. Вежливо называют на «Вы», напирают на классовую сознательность и за малым не угощают кофе. А вот дед рассказывал несколько иное. Да и мой сосед с третьего этажа, воевавший в Афганистане в составе двадцать второй бригады отдельного назначения, тоже поведал немало интересного по этому поводу.

Громко щелкаю предохранителем и c силой упираю ствол автомата в лоб Курту.

— Я сейчас задам несколько вопросов. Ты ответишь. Если мне не понравятся твои ответы, то я тебя застрелю, — киваю на второго пленного. — А потом твой товарищ всё нам расскажет. Ясно?

У Курта дрожат губы. Лицо белое, как мел. На правой щеке засохший потек крови.

— Ясно, — отвечает пленный и закрывает глаза.

Отвечает он медленно. Это меня сильно злит, но потом понимаю — немец просто боится, что если он дернется, то у меня может дрогнуть палец на спусковом крючке. Спрашиваю по второму разу. Но не потому, что не доверяю словам пленного. Просто я не всю информацию сразу запомнил. Что поделать. Память девичья.

— Спроси, как джип заводить, — толкает меня под руку Шипилов. У немца от ужаса широко раскрываются глаза, лоб мгновенно покрывается потом.

— Какой «джип»? — еле слышно произносит Курт. Второй пленный тревожно ворочается и панически мычит сквозь кляп.

Осторожно отодвигаю от себя Андрея и кидаю на него осуждающий взгляд. Мол, так и ценного «языка» потерять можем. Ты поосторожней браток, поосторожней…

После этого поплотней прижимаю ствол «шмайссера» к влажному лбу пленного и жестко произношу: