— Извините. Не понял, — спрашиваю настороженно.

— Кота зовут Врангель. Барон Врангель, — отвечает темнота. — Мне нравится это имя. И человек, когда-то его носивший — тоже.

— Но ведь здесь, в этом мире, его не было!

— Я бывал во многих мирах, человек. И могу называть своего кота как мне заблагорассудится.

Сердце бешено стучит в ушах: «Если ты бывал во многих мирах — помоги мне вернуться!»

Кот лениво шевелит кончиком хвоста. Темнота отвечает: «Ты еще не выполнил своего предназначения, человек».

— Да в чем оно! В чем это ваше чертово предназначение?

— Оно не мое, оно твое, человек. Ты еще не догадался?

— Нет. И не играй со мной в прятки!

— Какие вы недогадливые, выходцы из того мира. Но ты скоро узнаешь. Узнае-е-е-шь. Узнае-е-е-шь…

Гремит гром. Откуда в пещере гром?

Бандитская морда! — визжит кот и с шипением прыгает на меня. Вцепляется когтями в лицо.

Просыпаюсь с криком. С грохотом катится ведро за стеной. Кто-то нерадивый уронил его за дверью моей комнаты. За окном еще темно.

Какой странный сон. Странные сны, странный мир, странный кот и странный голос из темноты…

С Михом случилась неприятность — порвались единственные штаны. Качественно так порвались: заштопать не заштопаешь и даже заплатку не поставишь. И хотя и были эти штаны полнейшим издевательством над личностью цивилизованного человека — широкие, бесформенные, отвисшие на заду, с завязками на поясе, нещадно сползающие при ходьбе — без них было еще хуже.

Мих вздохнул, вспоминая камуфляжные бриджи из диагонали, в которых он в последний раз вышел из дома в Питере. Прочные, удобные, со множеством карманов и карманчиков, они полностью пришли в негодность только после года постоянной носки. Да что там туристические брюки, простые джинсы, так запросто лежащие на полке в шкафу, а часто скомканные и брошенные на пол, он тоже вспоминал с тоской.

Покупать штаны «с чужого плеча» не хотелось, поэтому, добравшись до моря, Мих первым делом заглянул на базар. Здесь он рассчитывал приобрести что-нибудь более или менее приемлемое.

Мих с удовольствием прошелся между броско разукрашенными палатками, заглянул и в ту часть базара, где товары были разложены на грубо сколоченных столах, а то и просто на земле. Густо пахло пряностями, медом, приторной, чуть гниловатой сладостью перезрелых плодов.

Миха призывали взглянуть, хватали за руки, кричали прямо в ухо.

— Вот у меня! Все самое лучшее! Самое дешевое! Ни у кого другого не найдешь такого вкусного винограда, таких острых мечей, такой свежей зелени, таких покладистых девочек.

В лавке у купца, похожего на хомяка, у которого из-за отвислых щек вытрясли все запасы, Мих придирчиво перебрал и перемерил пар десять холщовых, прошитых неровными стежками торопливых мастериц, порток. Выбрал те, что не спадали, где штанины были примерно одной длины и где нитки не расползались от первого прикосновения. А потом отправился во фруктовые ряды — заедать покупку чем-нибудь сочным и сладким.

Мих походил между рядов, купил пару персиков, грушу, гроздь странного винограда с желто-фиолетовыми двухцветными ягодами. Стал прицениваться к крупным сизым сливам, которыми торговала бедовая курносая девчонка, еще, наверное, не достигшая восемнадцатилетия, но с двумя ребятишками, крепко державшимися за подол, и третьим в процессе производства, как вдруг увидел знакомое лицо.

Навстречу ему неспеша шла контеза Сона, за ней семенила служанка с полной корзиной продуктов. Из корзины торчало горлышко баклажки с медом, свежие, присыпанные нежной белой мукой, сдобные булочки

— Госпожа! — метнулся ей наперерез Мих. — Госпожа Сона! Я — Мих. Вы меня помните?

— О-о-о! — контеза отступила назад, взлетели вверх аккуратные брови, — Мих, как я могла тебя забыть. Мы многим тебе обязаны. Какое счастье, что ты случился на моем пути.

Госпожа Сона протянула для поцелуя руку в кружевной белой перчатке. Мих прикоснулся губами к пахнущей цветочными духами прохладной шелковой ладони. Тонкие пальцы слегка дрожали.

— Мих! — уже торопила его контеза. — Мы едем на нашу виллу. Нэна, ты купишь виноград и лимоны и последуешь за нами.

Контеза подхватила яркие, апельсинового оттенка юбки: «Идем, Мих! Идем! Вон моя карета».

Глаза госпожи Соны блестели лихорадочным, нездоровым блеском. За ней тянулся горьковатый, смешанный с пылью шлейф беды. В карете шлейф не рассеялся, хлестал по щекам, щемил сердце, не давал вздохнуть.

На губах у контезы застыла вымуштрованная годами воспитания лукавая улыбка, но в глазах стояли слезы.

— Госпожа Сона, — твердо сказал Мих, не решившись, однако, взять контезу за руку, — что случилось?