До полудня Данники маялись от похмелья. Потом приезжали фуры. Начиналась разгрузка коробок с кружевами и рулонов полотна, погрузка мешков, ящиков и бочек со всякой всячиной. Затем шли расчеты, подведение итогов и неспешное возвращение обратно на дорогу. И все начиналось сначала.

Мих скучал и кис от безделья. К тому же в набитых фургонах все труднее было устроиться с комфортом. Ящики норовили заехать в бок острым углом, мешки — прихлопнуть, а бочки — придавить. Приходилось выбираться на свет божий, устраиваться рядом с возницами, лицезреть широкие драконьи хвосты. Только и радости было, что пробежаться трусцой вокруг для разминки.

В конце концов Миха такое путешествие окончательно достало. У въезда в большой город в дне переезда до моря он распрощался с Данниками, рассчитывая добраться туда уже пешком.

Мих покинул караван до рассвета, после утомительного ночного перегона. Ворота были еще закрыты. Многочисленные путники: пешие, конные-драконные, караванные расположились недалеко в поле. Жгли костры, варили кашу, кипятили воду. Или просто дремали, завернувшись в плащи и куртки.

Мих пристроился на краю, рядом с лесом. Прислонился к лысому, без коры, белесому стволу дерева-голяка и попытался задремать, намотав лямки заплечного мешка на руку. Раззяв здесь не жаловали и не жалели. А где, скажите, с раззявами по-другому?

Хотелось есть. Хотелось выспаться в мягкой постели. Посмотреть новости по телику. Много чего хотелось…

В прохладном, предрассветном воздухе вдруг раздался женский крик. Крик повторился еще раз. И еще.

— Лекаря, — заволновалась толпа. — Есть ли лекарь? Неужели лекаря нету?

Мих тяжело вздохнул. Когда так кричат женщины, то это, вполне вероятно, к родам. А принимать роды он не любил. Вернее, не умел. Короткая институтская практика в гинекологическом отделении в Питере ничему его не научила. Разве что отбила всякое желание в скором времени заводить детей. Работая на скорой, Мих, бывало, что и доставлял рожениц в больницу, но те, будто чувствуя его беспомощность, терпели до приемного покоя. Ни одна не подвела. А в этом мире к рожонкам приглашали повивальных бабок.

Один раз, так случилось, Мих принял у измученной трехдневными схватками до нечеловеческого состояния немолодой женщины мертвого, с обвитой вокруг горла пуповиной, мальчика. За что был почти придушен мужем несчастной. Уже хрипел, когда соседи его отбили. Повторения не хотелось.

Но, добрый доктор Айболит, он под деревом сидит. Мих достал из мешка лекарскую косынку и, размахивая ею как флагом, стал пробираться сквозь густое человеческое варево: переступал через вытянутые ноги, огибал выставленные задницы, отлипал от пышных грудей. Люди расступались. Кто быстро, кто нехотя.

Цель Мих опознал издалека. По толпе любопытных, окруживших лежащую на земле стонущую женщину. Кто просто жадно глазел, кто давал советы, кому лень было посторониться. Развлечение себе нашли, козлы.

Мих растолкал любопытных. Подошел к рожонке, сказал строго: «Я — лекарь. Кто с тобой здесь? Муж? Пусть разгонит толпу. Не на что тут пялиться. Не бродячий цирк. Ма? Горячей воды, тетя. Вон у того костра попросите, там уже закипела. Как тебя зовут? Лин? И как тебя, Лин, угораздило отправиться в путь на сносях? Возвращались домой в город? Не успели? Расслабься, Лин. Роды первые? Схватки частые? Сейчас посмотрим, что у нас здесь. Я хороший лекарь. И знаю, что делаю».

Врал Мих. Врал Петербургский Айболит без зазрения совести. Мало чем мог он тут помочь. Но одно знал точно: лекарю должны верить. Безоговорочно и беспредельно. Иначе грош тебе цена.

Мих погладил горячий, раздутый живот. Попросил полить на руки воды, произвел внутренний осмотр. Похоже было, что шейка матки полностью раскрылась. Рука оказалась в крови. Это нормально или что-то пошло не так?

— Вот что, Лин. Осталось совсем чуть-чуть. Теперь все зависит от тебя. От того, как правильно ты будешь тужиться. Делай это только по моей команде. Вот пошла хорошая схватка. Давай, милая.

— Молодец, Лин. Сожми мою руку. Или руку Ма. Так будет легче.

— Еще раз. Я знаю, что ты устала. Но надо. Надо.

— Последний раз.

— Самый последний.

— Самый-самый последний.

Все!

Младенец оказался девочкой. Здоровой и вполне себе жизнеспособной. Мих шлепнул ее по попке. Девочка запищала котенком, сморщив красное личико.

Мих передал ребенка на руки всхлипывающей Ма. Велел обмыть и запеленать. Повернулся к Лин. И вот тут зашлось сердце.

На серой простыне под рожонкой стремительно расплывалось красное пятно.

Послеродовое кровотечение. Черт. Ему не по силам такое кровотечение остановить. В Питере, приехав по такому вызову, Мих бы уже вез Лин в больницу, прилаживая по дороге капельницу с физиологическим раствором. А в больнице готовили бы операционную.

Что он, мать вашу, мог сделать здесь, имея под рукой клещи для дерганья зубов и банку с собачьим жиром. Можно заварить траву зинь, способствующую свертываемости крови. Но здесь она поможет, как мертвому припарки.