— Давайте знакомиться, я — командир этого корабля, Николай Оттович Эссен. Расскажите о себе немного.

— Очень приятно познакомиться! Я Лаваль Виктор Андреевич. Больше двадцати лет в море, ходил помощником, капитаном, на русских, голландских, американских судах, всю Азию обошёл, в обеих Америках бывал. Как про войну услышал, прервал контракт, как появилась возможность, и сюда подался. Экзамен на прапорщика сдал ещё несколько лет назад. Родился в Нижнем, начинал на Волге матросом, потом и в море ушёл. Вот и всё наверно. Что Вас ещё интересует, вы лучше спрашивайте…

— Фамилия у Вас известная, к Лавалям отношение имеете?

— Это наверно вам любопытно будет. Я получается правнук когда-то очень известной первой красавицы Петербурга, по которой вся гвардия с ума сходила, той самой Катеньки или Екатерины Ивановны Лаваль. Прадед запретил детям брать его фамилию, поэтому дед по матери и стал Лавалем. По указу Императора Николая Павловича мы все, как потомки бунтовщиков лишены дворянского достоинства, поэтому я из мещан. Не испугаетесь правнука декабристов?

— А как сами к вольтерьянству относитесь?

— Да не интересно оно мне, я моряк, а в море, главное везение и умение, а не идеи всякие.

— Вот и славно! Главное на корабле не проповедуйте идеи неположенные. А ко мне штурманом пойдёте?

— Дак не возьмёте же! У Вас такой знаменитый корабль, к Вам очередь до Харбина наверно.

— А вот это Вас пускай не волнует! Если согласны, тогда, добро пожаловать в наш экипаж! Вам срочно мундир построить и к вечеру быть готовым к отходу! Катер у причала Вас ждать будет! Договорились?…

В ночь мы уходили из Артура. Мины блестели своими чёрными мокрыми боками на корме, их прикрытые защитными колпачками рога взрывателей топорщились в ожидании своей добычи, в дорогу нас провожал уже совсем по-летнему тёплый дождик, который швырял в лицо налетающий порывами ветер. Сразу легли на курс, ведь с той ночи, как мы разгромили базу на Эллиотах, уже ставшего привычной деталью моря возле порта — дежурного соглядатая, в виде японского миноносца, больше не было. Кстати, эскадра, с которой сцепился отряд Вирена, совсем не на них охотилась, а сопровождала группу пароходов-брандеров, которые видимо должны были либо сразу идти к Артуру, либо переждать и подготовиться на Эллиотах и выйти на блокирование порта уже оттуда. Во время боя наши крейсера обстреляли караван, и на судах возник пожар, а одно начало тонуть. Собственно, именно из-за желания сблизиться и достать охраняемые пароходы, Вирен совершил тот поворот, который стал таким неудачным для замыкающих "Геры" и "Фемиды". Может поэтому после двух неудачных попыток блокирования фарватера Артура, новых больше не предпринимали.

Виктор Андреевич в новеньком мундире азартно обсуждал с Волковым какие-то навигационные или лоцманские проблемы над картами. Его легко принял экипаж, хотя на флоте существовала дистанция между даже чисто флотскими и механиками, что уж говорить про грань между благородными и безродными, из которых набирали офицеров флотского резерва, кстати, и с механиками дистанция была из-за того, что среди них было много не дворян, из которых набирался офицерский корпус. Но Лаваль оказался достаточно лёгким в общении человеком, был старше всех кроме меня из офицеров, да и лишение "благородства" указом Императора за участие в бунте его предков, всё равно как бы оставляло его дворянином по крови. Лаваль поселился в бывшей каюте Тремлера, а Гагарин в каюте фон Кнюпфера. Заселившийся в каюту Сергея Николаевича Верещагин так в ней и прижился, а Волков наотрез отказался перебираться в положенную ему по новой должности каюту, чтобы не стеснить "Великого Верещагина". И так как, мы вышли в море без одного положенного нам офицера, то проблем с размещением у нас не возникло.

Василий Васильевич, за время стоянки и наших выходов для пристрелки нового офицера и старых в новых должностях, сделал уже кучу набросков, каюта пропахла красками и была заставлена завётнутыми в холстину подрамниками, а сам художник порой внезапно обнаруживался скорчившимся в невероятной позе с планшетом на коленях быстрыми резкими линиями наносящий то понравившуюся сценку возни канониров у орудия, то боцмана распекающего провинившегося, то разнежившуюся на солнышке парочку Клёпа-Дуся. Судя по тому, как сияют его глаза, ему очень нравится и никаких сложностей не предвидится.

Юрий Алексеевич штатно минёр как-то естественно стал ещё и третьим артиллерийским офицером и отвечающим за противоминную артиллерию, почему и потребовались выходы с его пристрелкой. Сейчас его учат и гоняют все. Наши молодые лейтенанты Кляйгард и Миллер дорвались до преподавательства, и натаскивают его по своим минным аппаратам и всему электрическому хозяйству. Левицкий тренирует с ним расчёты нашей мелкой артиллерии, и заодно осваивают главные калибры. Древков со счастливой улыбкой передал Гагарину все свои дела по дальномерному посту и учит всему с этим постом связанному. Так, что команда занята и по делу, а это создаёт самую лучшую для службы атмосферу, что не может не радовать наше командирское сердце.

Успехи Николая по возвращению контроля над своим телом пока очень условные, то есть он пытается, очень старается и хочет, но пока почти без результата. "Почти", потому, что он говорит, что какие-то изменения замечает, а я не замечаю пока ничего. С написанием мы с ним наловчились, он мне диктует почти побуквенно, а я в довольно быстром темпе записываю, благодаря этой практике, я читать стала гораздо быстрее. А вот с такой же трансляцией иностранных языков не получается никак, то есть с пониманием проблем никаких, ведь Николай практически синхронно "гудит" в ухо перевод, или чем там я воспринимаю его, а вот произносить под диктовку иностранные слова не получится. У меня уже давно никаких проблем с координацией, мне вообще кажется, что когда я вернусь в своё женское тело, то мне придётся долго отучаться от раскачивающейся мужской походки, как сейчас пришлось очень внимательно следить, чтобы не раскачивать бёдрами или не сказать что-нибудь в женском роде. Да и сама уже себя стала ощущать вполне командиром "Новика", а не женщиной-магиней. С Николаем по этим поводам никаких трений, вообще, главной и может единственной причиной скандалов среди близких является непонимание друг друга. А о каком непонимании можно говорить между нами, когда мы не только слышим мысли друг друга, но и настоящие эмоции, тут всё так открыто и прозрачно, что даже не знаю с чем сравнить. Нет, есть места, в которые я не лезу, как и он, а в остальном, открытая книга. Например, то, что рассказывала Кнюпферу и Новицкому для идеи взрывателей, накопал в моих воспоминаниях Николай, как и идею про стрельбу по квадратам. А ещё Николаю очень не нравится мой Пашка, сказал что он "козёл" (это Николай уже у меня нахватался), на этом тему закрыли. Мне кажется, что он просто ревнует, как любой самец, обозначающий свою территорию, ну, да и ладно…