Лорелей села на край кровати и подняла собаку.

— Эй, Гиззи, — она потирала его мягкие уши. Он будто улыбался ей, прижимался к ее рукам. — Как ты? А? Скучал? — Гизмо льнул к ней, лизал руку. — Хороший мальчик, — она похлопала его по спине, прижалась головой к подушку и притянула Гизмо к себе. Он протянул к ней короткие лапки, зевнул и издал забавный звук. Гизмо лизнул щеку Лорелей, и она потерла его живот. Она легла на спину и смотрела на потолок, откуда свисали на леске маленькие розовые призмы. Они казались тусклыми и безжизненными, ведь на них не падал свет, но на рассвете они отбрасывали радугу на всю комнату.

Лорелей повернулась на бок и притянула ноги к груди. Она дышала с трудом и болью. Она взяла маленькую шкатулку с тумбочки, медленно покрутила ее, ведь она была старой и нуждалась в ремонте. Лорелей открыла осторожно крышку и смотрела, как маленький медный барабан кружится и задевает серебряные клавиши, играя вальс Брамса. Она помнила годы, когда родители приходили к ее кровати, пели ей колыбельные под мелодию шкатулки. Папа пел ей «Пикник медвежонка Тедди»: Если в лес пойдешь, странности найдешь. Если в лес пойдешь, лучше скрой себя… И он отыгрывал текст, и она хихикала от радости.

А потом Кассандра укладывала ее спать, гладила каштановые кудри, пела несколько своих песен, всегда заканчивала маминой колыбельной. Она не понимала слова, ведь не узнавала их, но мелодия была сладкой, немного меланхоличной, и Лорелей всегда засыпала под конец. Закрывая глаза, она видела себя в лодке на воде, что покачивалась от ветерка, и голос ее мамы был мелодией арфы. Она становилась старше, и ночные ритуалы пропали, песня затерялась в ее памяти.

Шкатулка перестала играть, и тишина звенела в ее комнате. Лорелей стала напевать колыбельную мамы, но лишь мелодию, ведь не помнила слова. В ее разуме она снова покачивалась в лодке, окруженная чернильным морем.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Лорелей и мама шли рука об руку в маленькую белую церковь. Гул женщин, готовящих в приходском зале, разносилось эхом до притвора, пока не закрыли дверь. Кларки редко ходили в церковь, но когда выбирались, делая это на Рождество или Пасху, они шли в церковь Святого Стефана. В детстве Лорелей проводила там неделю каждое лето с кузенами, они играли с другими детьми во дворе во время каникул в библейской школе. Лорелей нашла тайный проход за ризницей, который вел в башню с колоколами. Проход не был скрыт, это была простая лестница, дверь туда оставили незапертой.

Лорелей и ее мать прошли в церкви к месту, где стояли дядя Майк и тетя Линда с их двумя детьми, светловолосыми близнецами, Джошуа и Дженнифер. Хоть они были на два года младше Лорелей, они были ближе всех для Лорелей. Дженнифер почти всю неделю с возвращения Лорелей домой, и ее присутствие сильно утешало. Они вместе выбрали фотографии отца на похороны, вспомнили ежегодные поездки семьи, поработали над речью благодарности, которую Лорелей прочтет на службе. Дженнифер терпеливо ждала Лорелей, когда той не хотелось говорить, и слушала, когда она говорила.

Множество родственников, друзей, соседей и сотрудников Энди сидели на деревянных скамьях. Они притихли, когда заиграл орган. Настроение в церкви было хмурым, реальность грядущей службы сдавила грудь Лорелей.

«Похороны отца, — подумала она, — это нереально», — у нее кружилась голова, ей было сложно сдержать эмоции в теле. Пастор подошел к семье, мужчина средних лет в белой рясе с золотом на плечах, перевязанной веревкой на поясе.

— Простите, — сказал он, — мы готовы усадить семью.

Ее тетя, дядя и кузены прошли за пастором, Лорелей и ее мама плелись за ними. Они прошли по центральному ряду и сели на скамьи впереди. Паства встала, когда орган заиграл гимн, но Лорелей осталась на месте, словно на ее плечи давил тяжкий груз.

Кассандра склонила и шепнула на ухо Лорелей:

— Тебе нужно встать, милая. Ты сможешь, я знаю, — ее рука сжала плечо Лорелей, потянула ее. Лорелей тихо встала, паства пела за ней, старые слова заполняли просторную церковь:

Приятным утром, когда кончится жизнь, я улечу,

Домой, на небо к Богу, я улечу.

Я улечу, Боже, я улечу утром.

Когда я умру, аллилуйя и прощай, я улечу.

Началась служба, и церковь наполнили люди, которые любили Энди Кларка. Лорелей ощутила тихую радость, увидев, сколько людей затронула его жизнь. Она узнавала многие лица вокруг них, людей, что помогли написать историю жизни отца и ее историю. Сила мамы рядом с ней, спокойствие Дженнифер, любовь друзей вокруг, что пришли напомнить, что Энди Кларк дал ей смелость идти вперед и высказывать свое мнение.