Доктор Куницын за локоток повёл её к выходу.

– Сейчас выясним. – У двери он обернулся. – Я, конечно, отдохну, если вы мусор за собой уберёте, маги и кудесники.

Надежда Фёдоровна раздражённо посмотрела на закрывшуюся дверь.

– До чего вредный мужик! Всё не по нём!

– Вот и отлично. – Антон опустил банановую кожуру и кефирный пакет в корзину для бумаг. – Будем класть хлопушки ему под зад.

Медсестра издала смешок.

– Да ну вас!.. Пойду я, ладно? У меня там уколы на участке.

– Разумеется, Надежда Фёдоровна. – Антон глянул на часы. – Минут через пять – и я следом за вами.

Медсестра повесила свой халат на прибитый к стене крючок. И тут явился последний пациент, да ещё какой.

Господин был неопределённого возраста – где-то между тридцатью и сорока. Обтягивающий джинсовый костюм подчёркивал его худобу. Обесцвеченные волосы пациента ощетинились, будто иглы дикобраза. С подведённых ресниц едва не стекала тушь, и на левой руке болтались два массивных браслета. Сей представитель гражданского общества, деликатно прикрыв за собой дверь, походкой манекенщицы приблизился к доктору.

– Добрый день, – проговорил он жеманно. – Карту мою сейчас принесут. Присесть можно?

Антон указал на стул.

– Сделайте одолжение.

Пациент по-женски стрельнул глазками.

– Благодарю. – Он уселся, закинув ногу на ногу и возложив руку с браслетами на спинку стула. – Атмосферное давление, видать, поднялось, и мой затылок будто клещи стиснули.

Медсестра бочком продвигалась к выходу.

– Значит, до завтра, Антон Алексеевич? – Она проворно шмыгнула за дверь.

Пациент приподнял бровь.

– Антон Алексеевич? Странно. Мне, вроде бы, другое имя назвали… А, ладно! Какая разница? – Пациент, отмахнувшись, звякнул браслетами. – Я Иннокентий Мурзин. Чувствую себя преотвратно.

Антон сдержал неуместную улыбку.

– Насколько преотвратно?

Сердцебиение умопомрачительное. Пот – бурным потоком. И пальцы… вот, посмотрите, как дрожат. Вилкой в рот не попадаю. Правда и аппетита никакого.

Всё же Антон улыбнулся.

– Кто вы по профессии, Иннокентий? Не эстрадный певец, случаем?

Впалые щёки пациента медленно заливала краска.

– Что за намёки, мать вашу?! Решили, раз я гей, значит жопой верчу на забаву дебилам?!

– Вовсе нет, – покачал головой Антон. – Я имел в виду ваш артистизм.

– Плевать мне на то, что вы имели в виду! Ювелир я, а не долбанный певец! При чём здесь вообще моя профессия?! – На этой реплике в кабинет вернулся доктор Куницын и задержался у двери, оценивая обстановку. Сидящий к нему спиной пациент продолжал плаксиво бушевать: – Что за гестаповские манеры?! Вы даже пульс у меня не проверили…

– Иннокентий, – прервал его Антон, – вы ничем не больны.

Тут Куницын решительно вмешался:

– Прошу прощение за накладку. – Он встал между своим коллегой и расстроенным ювелиром. – Антон Алексеевич, этот пациент с моего участка. Я сейчас же им займусь.

Пациент и Антон синхронно вздохнули с облегчением.

– Удачи вам обоим. – Антон снял халат, закинул на плечо сумку и вышел.

Ювелир зыркнул на закрывшуюся дверь.

– Ничем не болен, главное! Даже пульс у меня не проверил!

Куницын пригладил свои прилизанные волосы.

– Зачем ему ваш пульс? – усмехнулся он криво. – Доктор Климов – маг у нас и кудесник. – И, обрывая посторонние разговоры, уточнил: – Вы Мурзин Иннокентий Ильич, так? Где ваша карта?

Иннокентий поправил браслеты на запястье.

– А вот это, пардон, вопрос не мой. В регистратуре сказали, что мою карту передадут Вячеславу Ивановичу. Вы и есть Вячеслав Иванович, или опять накладка?

– Ох, эта Зойка, – процедил сквозь зубы Куницын. – На что жалуетесь больной?

Пациент слово в слово повторил свои жалобы и с придыханием осведомился:

– Вы поможете мне, доктор?

С каменным лицом Куницын пообещал:

– Постараюсь. – И достал из кармана фонендоскоп. – Разоблачитесь до пояса.

– А это обязательно?

Доктор нахмурил брови, и пациент грациозно, как стриптизёр, стянул с себя джинсовую куртку.

Покачивая сумкой на плече, Антон сбежал с крыльца поликлиники. Полуденное сентябрьское солнце ласково припекало, ветерок шевелил слегка пожелтевшую листву, и шагать по тротуару, как по беговой дорожке, удовольствием было неописуемым.