Последние проблески рассудка преподнесли его как надежду Мэйнана на новое завтра. Над островами поднималось небывалое, переродившееся солнце.

Я улыбнулся, уверовав, что… умираю не зря.

Тело опять потянуло к холодному камню – держаться больше я не мог. И я лежал бы, скрючившись, судорожно дергался, частично осознавая предсмертное исступление. Но умер раньше, ведь рука Нагисы не дрогнула, оборвав мою боль.

Свист катаны в ушах. Лезвие опустилось на шею.

[1] Прообразами Мисаки, Ходэ и Кирои выступают Осака, Кобе, Нагоя соответственно.

[2] Под «минолийскими огнями» подразумеваются фейерверки.

[3] Кайсякунин – помощник при свершении обряда сэппуку.

[4] Прообраз Аоямы – гора Фудзи.

[5] Сюрикэн – японское метательное оружие скрытого ношения: звездочки, иглы, гвозди, монеты, ножи.

Глава тридцатая. Сёстры

Я, Мидори

Из Горо вышёл отличный кайсяку. Со знанием дела. Сыну сёгуна не за что было уважать Урагами Хидео. Но к нему он отнёсся с неожиданным почтением.

Меч прошёлся по шее быстро, но бережно. Голова отца не отлетела на руки зрителям, а повисла на тоненьком куске кожи.

Труп обрушился на пол, содрогаясь и утопая в собственной крови.

Когда казнь свершилась, исполин зашатался, будто запутавшись в ногах. Выпрямившись, он вытер клинок об белоснежный платок, заделанный за кушак. Но убирать катану не спешил и встал с опущенной головой. Ждал, что скажет сёгун.

Я пристально следила за самоубийством, стараясь держаться холодно. На меня посматривал глава отряда, расположившийся на соседней балке. Шевельнись я тогда неправильно, отправилась бы вслед за родителем.

Страдания отца отдавались призрачной болью внутри.

Безликий спаситель не уберёг его от сэппуку. Либо подставил из соображений собственной выгоды. Так я посмела предположить, проклиная Рю.

Урагами Хидео ушёл из жизни прямо на моих глазах. Как отец, прежде всего.

Внезапно обретённый и так скоро утраченный. Последний по-настоящему родной человек, которого я имела радость знать и к которому чувствовала свою принадлежность.

Мать, Наоки, отец…

Я видела себя не просто круглой сиротой и, с натяжкой говоря, вдовой, а самой одинокой девушкой во всём Мэйнане.

Нелепой куноити с бессмысленной судьбой, которая по-прежнему служила бакуфу, не сдвинувшись ни влево, ни вправо. Прекрасно осознавая, что именно Дзунпей отнял у неё прямо или косвенно всех, кто был дорог…

Ненавидя всё и вся, я отвернулась в попытке успокоиться. Обмануть себя. Любой ценой увериться, что еще не всё потеряно.

К мертвецу подбежали два самурая и склонились, будто над падалью стервятники. Действовали осторожно, чтобы не оставить на своих одеждах позорные пятна крови.

Его перевернули. Один вынул неторопливо из брюха кусунгобу, вычистил до прежнего блеска и укрыл в ножнах, засовывая кинжал за пояс. Встретив многозначительный взгляд Горо, он встрепенулся и поспешил удалиться.

Воины взяли тело за деревенеющие руки и ноги. Провожаемые всеобщим молчанием, они потащили его к чёрной глотке бездонной ямы для трупов.

Чтобы останки не бились при падении об края огромной дыры в полу, а летели посередине и не зацепили их, они раскачали покойника – и сбросили в пасть к тьме.

Урагами Хидео исчез окончательно. Мгла поглотила его, принимая в тихое лоно, пока он падал, разрывая перед собою воздух, на самое дно.

В бездну, где его ждали гниль, смерть и невольничьи души, там застрявшие. Туда, где меж груды свежих останков ютились опарыши, дожидающиеся новой добычи.

Когда он достиг горы костей, сломав часть под собой, гулкий треск прокатился пугающим отголоском по стенам ямы. Безразличные самураи тихо возвращались на места, а кугэ и даймё затаили дыхание.

Тишину нарушил Коногава Дзунпей. Разведя руки в стороны, сёгун сделал пару шагов вперёд и обратился к толпе раскатистым и волнующим голосом проповедника:

– Кара настигла предателя. Он искупил вероломство – не только жизнью…

– …но и будущим семьи, – добавил тэнно Иошинори.

Было тошно слушать, как угнетатель Мэйнана выставляет злодеем человека, осмелившегося пойти против него из добрых побуждений. Единственного в государстве!

Мне хотелось поскорее покинуть Великаньи Дубы и забыться. Но было рано. Пришлось душить злобу внутри.