Глаза его бешено метались.

– Тысячу раз нет. Я… должен быть здесь. Нельзя мне убегать – не для того я перенёс днём столько. Нужно дождаться Рю... Он должен явиться сегодня…

Снова этот Рю…

Неведомый спаситель Мэйнана. Так называемый старший брат, который появился откуда ни возьмись и перевернул с ног на голову саму жизнь Урагами. Папа стал одержим этим воссоединением, равно как и мыслями, что продвигал этот изгнанник.

Возможно, я вела себя строго, не зная Рю лично. Но даже для меня папина привязанность казалась чем-то безумным. На его месте я бы хваталась за любую возможность спастись. Но он – не я.

– Это слишком опасно… папа! Я всё продумала! Я смогу освободить тебя. Просто поверь мне! Как и всегда…

С Коногава Горо мы бы сбежали легко. Под предлогом помощи отца в поимке меня взять пару-тройку стражников и выехать за стены замка. На подходах к особняку перебить всадников. Умертвить стражу, засевшую в доме. Окопаться. Дождаться этого Рю – и продолжить дело семьи.

Всё просто. И овцы целы, и волки сыты.

Я готова была их озвучить, надеясь, что он сохранил благоразумие. Но он перебил, собираясь предоставить свою точку зрения.

– Не нужно… Нагиса. Милая моя доченька… Это всё только усугубит. Лучше, если я останусь тут, а Дзунпей – в неведении. Только так мы сможем свергнуть сёгуна...

Папа тяжело вздохнул от боли, оттопырив большие пальцы без ногтей.

–… Я дорого заплатил. И сейчас вряд ли пойду без сторонней помощи. События решаются быстрее, чем за часы. Наш побег будет замечен, потому что враг повсюду.

С тех пор, как Хандзо отверг меня, я почти не плакала. Но теперь у краешков глаз собирались слёзы. Горькие, неостановимые, долгие. Первая сорвалась с ресницы и упала на каменную кладку под ногами.

– Они же… они же убьют тебя… Папа!

– Не будь так уверена. – Он улыбнулся, утаивая муки. – Всё будет в порядке, малыш. Просто оставайся в этом обличии, раз мертвецов не воротишь обратно. Дзунпей не позволил бы Горо пропустить всё веселье...

Даже мысль об этом ковырялась у меня в груди, подталкивая завопить. Я не хотела, чтобы папа умирал. И уж тем более не хотелось видеть, как.

– Отныне для Рю удобнее всего заявиться посреди казни. Я не успею с собой ничего сделать…

– А если не будет в порядке?..

– Если они опоздают… моя смерть всё равно не будет напрасной. Я убеждён, что чан ненависти к Коногава почти переполнен. Вероятнее всего, я и стану той каплей, которая заставит её перелиться через край.

Папа поглядел на меня пару мгновений. С особенной нежностью, которая подавляла во мне всякий мятеж, когда я была маленькая.

–Пожалуйста, Нагиса. Будь хорошей девочкой. Оставь меня здесь. Подготовься к выходу на Великаньи Дубы. Быть может, тогда ты сможешь спасти меня...

Даже просто речь отнимала у него силы. Глаза слипались. Спать отцу оставалось всего каких-то пару часов – сквозь боль.

Он не то, что бы не мог бежать, а совсем не хотел того. Как бы я ни старалась, он не сдвинулся бы с места. Не раньше, чем смерть нависнет над ним.

Ничего не будет в порядке. Совсем ничего!..

– Надеюсь, ты знаешь, на что идёшь, – сказала я, смахнув слёзы за раз широкой ладонью. – Я люблю тебя, папочка. Сильно-сильно. Так крепко, что пошла на всё ради тебя.

И пойду дальше!..

– И я люблю тебя, доченька. Так сильно, что готов умереть за тебя…

[1] Речь идёт о «сюдо» (из яп.) – гомосексуальных отношениях между взрослым мужчиной и юношей, которые были распространены в самурайских кругах.

Глава двадцать девятая. Плоть Апостола

За четыре часа до полудня

Я, Хидео

Веки слиплись. Горо скрылся из виду.

Поглотив его, Нагиса втянул себя в опасную игру. Малейший просчёт со стороны ребёнка – и ему конец, как и мне. Но случившегося не воротить.

Понимание и сожаление пришли часами позже. Тогда уже не оставалось и толики сил, чтобы обдумать это с обыденным глубокомыслием.

Сон брал своё, представляя собой единственную отдушину. Истощённый, претерпевающий боль, я молил судьбу подарить мимолётный покой. Последнее временное забвение.

Вечная душа покинула бренное тело на пару-тройку часов, подпитавших меня силами осознанно встретить последний день весны. О произошедшем вчера я имел неосторожность позабыть вообще. Себе же на зло. Потому как всякий ключ к развязке моей судьбы в первые мгновения пробуждения был незрим, вылетев из головы.