– Вам плохо? Сон Кю Ран, сбегай за водой! – засуетился я.

– Не нужно, – сипло отказался самозванец, махая кистями рук. – Я сам виноват. Мне не дано говорить всё, что вздумается.

– С чего бы это?

Разговор то вносил ясность в происходящее, то подбрасывал ещё загадок.

– Меня заколдовали. На руке, которой я пожал руку их главаря, отпечатался знак.

– Значит, этот изгнанник умеет колдовать…

Нить, которая вела меня к истине, резко оборвалась.

– Что за послание у Вас ко мне?

– Как больно! – прокричал он, хватаясь за правую ладонь в мучениях.

Она загорелась ярким синим огнем, чей узор вырисовывал верность.

– Надо же. – Я был не в силах облегчить его страдания.

Об искусстве заклинателей я знал понаслышке. Их ремесло давно запретили. Противостоять ему в Фурано не умел никто.

Самозваный паломник часто дышал, превозмогая неприятные ощущения. Он поднял глаза и объявил:

– Он хочет поговорить с Вами лично. Коснитесь знака!

Видимо, печать тесно связывала изгнанника с посредником.

Опасность не имела значения. Иначе было нельзя. Я осторожно потянулся навстречу. Сомневался, что это ранит меня или убьет.

Телохранитель считал по-своему. Воздух со свистом прорезал меч. Сон Кю Ран схватил странника за волосы и приставил к шее клинок.

– Ладонь убрал! Живо.

– Отставить, Сон Кю Ран, отставить! – вскричал я взбешённо.

Иной раз преданность слуг доходит до сущих крайностей.

– Мой господин, это может быть ловушкой! – стоял на своем чонгынец. – Разве Вы не представляете всю опасность?

– Ты смеешь во мне сомневаться, самонадеянный мальчишка?! Я взвешиваю всё, что бы ни делал. И сейчас я сознательно иду на этот шаг. Не встревай!

– Но Хидео-сама!.. – жалобно звал он, как потерявшийся на рынке ребёнок.

– Ты меня слышал, Сон Кю Ран. Оставь его в покое.

– Как пожелаете, повелитель.

Скрепя сердце, телохранитель отпустил бедолагу-идзина.

– Давайте сюда свою печать, – бросил я самозванцу.

Ладони сплелись. Глаза мои закрылись сами. Вдох прервался. Душой я покинул тясицу, Фурано, Мэйнан и очутился посреди бездны…

Вокруг витала непроглядная чернота. Дальше рук я не видел. Передо мной внезапно предстал некто, кого я знал. Человек, чьё лицо давно позабылось.

Незнакомец увидел меня. Склонив голову набок, он улыбнулся.

– Поразительно… Ты такой, какой и был. Долог же наш век.

Я хотел ему ответить, но не сумел. Губы шевелились, язык дергался, дрожало горло. Однако наружу не вышло ни звука.

– Моих способностей недостаточно, чтобы дать тебе слово, – пояснил собеседник. – Приветствую тебя, отец.

Я озадачился. Передо мной стоял дух – калька действительно существовавшей личности. Невероятно. Он был так похож на…

– Да, это я, Рю. Прошу, не сомневайся. Спустя две тысячи лет – жив и здоров.

За меня всё сказали округлившиеся глаза.

– Я тоже рад, что ты жив, – рассмеялся он, значительно возмужавший. – Но не отвлекайся понапрасну. Времени у нас немного, уж прости.

Внутри я плакал. Меня не покидала уверенность, что судьба забрала Рю.

Я неосознанно попытался коснуться лица, которое было так похоже на моё. Тщетно. Пальцы проходили сквозь наваждение, словно через воду.

Сын мой... Сынок… Он выжил…

– Довольно! – встрепенулся тот, с силой отставив мою руку. Видимо, здесь явью был лишь Рю. – Потом, отец, все потом. Приплывай на Йонгхань – и чем скорее, тем лучше. Я жду тебя.

Всё происходило так быстро. Я мало понимал, о чём идет речь.

Сын вносил новые подробности. Я запоминал, борясь с наплывом чувств, как против горного течения, что бросало на подводные скалы.

– Ты наверняка помнишь мятежные мысли, которыми оба мы были одержимы и за которые меня выдворили из страны. И теперь есть способ воплотить их в жизнь. Но без твоей помощи мне не обойтись.

Как много мне хотелось ему сказать! Но я не мог. Оставалось внимать и кивать.

– Приплывай – мы всё обсудим. Не забудь вывесить наши чёрно-белые знамена в знак доброй воли. Иначе тебя потопят ещё на подступах. Скоро увидимся, отец!

Рю не выдержал. Он до последнего глушил в себе чувства родства. Сын бросился ко мне, обнимая как никогда сильно.

Насладиться ими не удалось. Видение оборвалось. Я вновь вернулся в тясицу.

Подавляя вопль горя и слезы радости, я склонил подбородок к груди. Мысли смешались, как все краски природы в неясную мазню. Жар объял тело, обращая кровоток в горячие ручьи, бешено несущиеся по жилам.