Оказалось, что между пенкой и пробуждением прошло больше недели. А за это время корабль, на котором они плыли, самый лучший корабль - гордость национальных верфей, последнее слово технической мысли, самая прогрессивная из всех машин, до сих пор созданных человечеством - успел утонуть. Вместе со спиритами, экипажем, почти всеми пассажирами. А заодно, мамой, папой и вредной горничной Мардер, так и не запомнившей, что Тиль не любит молоко с пенками. Уцелело всего несколько десятков человек, а остальные ушли, совсем ушли, потому что, понятно, посреди ледяного моря не нашлось ни одного танатолога.

Ну и зачем вспоминать, как там было и что?

– Да, об этом говорить не стоит, - снова откашлялся «дядюшка».
– Давай лучше о... Ну вот расскажи, чем твой отец занимался. Кажется, он изобретательствовал, что ли?

– Мой отец был ведущим разработчиком операционных[6] спирит-систем для сверхмощных двигателей. С его патентами даже правительство работает.

– Ну надо же!
– восхитился старик.
– То есть это всякие там винты, котлы, да?
– Тиль глянула на него, но ничего не сказала. Откуда бы «дядюшке» знать, что паровые котлы - это прошлый век? Наверное, о магнетизме, токах и эфире[7] он даже не слышал ничего.
– Может, мне тоже попробовать? Я в детстве, знаешь ли, увлекался. Проволочки там, баночки...

– Я видела опыты с электричеством, - снизошла до деревенщины Тиль, - один учёный в Театре науки демонстрировал. Но лучше займитесь электромагнетизмом, это направление сейчас считается передовым. И корпорации охотно скупают патенты, даже если придуманное пока нельзя сделать.

– Да на что мне их медяки?
– дробно рассмеялся старикан.

– Это вовсе не медяки! Мой отец богатый человек!

– Тебе-то откуда знать, - добродушным медведем улыбнулся дядя.
– Конечно, ты девочка умная. Пожалуй, я таких головастых детей и не видел никогда. Но уж сколько там твой отец имел, даже девочкам с именем Тильда знать не положено.

– А вот я знаю, - буркнула и снова отвернулась к окну, с досады губу прикусив.

Доказать собственную осведомлённость хотелось до чесотки в ладонях, а то ведь так и будет думать, будто она пустоголовая врушка. Но не признаваться же, что все сведения получены не слишком честным путём. Нет, не запретным - никто ведь не запрещал ей сидеть на галерее, когда мама с папой в кабинете разговаривали! Так ведь никто и не разрешал.

– Я тебе не слишком нравлюсь, - вздохнул старик.
– Но вроде бы других родственников нету. С нашей-то стороны точно нет, может, с материнской? Только и она сирота, так?

– Да, она говорила.

– Ну ничего, мы поищем. А, может, ещё и уживёмся. Дом мой тебе тоже, наверное, не слишком понравится: не очень-то он большой, да и старый. У вас, наверное, совсем другой был?

– Совсем, - пробормотала Тиль, отодвигая в сторону грязную тряпку, которая здесь занавеску заменяла.

Карета как раз свернула с рытвин и колдобин, колёса затарахтели по разбитой, но относительно ровной брусчатке, а поля спрятались за разросшимися, неухоженными деревьями. Девочка не сразу и поняла, что это парк, сначала подумала, будто они в лес въехали. Но в лесу же никто не ставит фонтанов, пусть и не работающих, с чашами, забитыми прошлогодними листьями.

А в конце этой то ли аллеи, то ли тропинки, виднелся дом. Невысокий, всего-то в два этажа, но какой-то очень длинный и словно больной лишаём: фасад в пятнах отвалившейся пластами штукатурки, ставни серые от старости, в черепице крыши темнели прорехи.

– Да не расстраивайся, - попытался подбодрить девочку, - сделаем ремонт, прислугу наймём. Знаешь, какая тут красота раньше была? Так мы ещё краше сделаем. И скучно тебе на первых порах не будет, у меня как раз племянник гостит и друг его.

– Вы же сказали, что других родственников у нас нет?
– промямлила Тиль.

Фигуры, маячащие на подъездном крыльце, никаких тёплых чувств у неё не вызвали. Может потому, что на них, на фигурах этих, была настоящая форма, только, почему-то, светлая, голубая, кажется. А ничего хорошего от военных девочка не ждала, потому как папин старый друг даже нормально говорить не умел, лишь гавкал. Физиономия у него жуткая была - вот-вот ударит!
– и маме он не нравится.

Правда, этот друг был единственным военным, которого Тиль лично знала. И носил он не голубое, а тёмно-зелёное.

– Так я про взрослых говорил, а это мальчишки. Один вроде как тоже воспитанник, сынишка брата моего младшенького. Надо сказать, что наш папаша отличался чадолюбием и от каждой жены имел по ребёночку, а к алтарю аж три раза ходил. Сейчас у паренька только мать осталась. Ну, да тебе такое знать рановато, - дядя кашлянул смущённо, крякнул, костяшками седые усы разгладил.
– Ты давай вылезай. Видишь, ждут парнишки, приготовились

Тильде встречающие мальчишками не показались. Про таких мама говорила: «Молодые кавалеры» - и эдак заговорщицки дочери подмигивала. Один, тот, что повыше, смуглый, темноволосый и очень-очень серьёзный, словно наглухо застёгнутый, хотя ни у того, ни у другого ни одной расстёгнутой пуговички не имелось. Второй же, пониже, был полной противоположностью: курносый, рыжий, будто лохматый, хотя и причёсанный.