Она выжала из войны всё возможное.

Сула застыла с мочалкой в руке, подумала о Мартинесе и улыбнулась. Вот он-то не отнесется к приказам Торка так спокойно.

Он будет вне себя.

— Нельзя говорить, что мы выиграли битву. Нельзя говорить, что мы разгромили врага в соотношении десять к одному. Нельзя говорить, что мы использовали новую тактику или что такая тактика вообще существует. Обо всем этом надо забыть, пока Пеццини не обнародует заключение, если это вообще случится. И передайте своим подчиненным, что их это тоже касается. Мы же не хотим, чтобы они попали в беду.

Мартинес окинул взглядом офицеров "Прославленного" и заметил, что поразил их своей горячностью. Он выдавил улыбку.

— Уверяю вас, главнокомандующий настроен очень серьезно. Болтунами займется Следственный комитет. — Он мрачно посмотрел на всех. — На кону карьера. Мне не хочется, чтобы меня обвинили в том, что я не донес до вас всю беспрекословность приказов Торка и подверг риску ваше продвижение по службе. — Он поднял вилку. — Теперь, когда с неприятной частью покончено, давайте насладимся едой. Уверен, Перри сотворил из этой вырезки настоящее чудо.

Офицеры задумчиво ели, сидя под фресками с изображением древнего пиршества. Мартинес дал им много пищи для размышлений.

И для разговоров. Мартинес знал, стоит что-то запретить упоминать — и об этом заговорят все. Приказы лорда Торка, по крайней мере в интерпретации Мартинеса, несомненно оскорбляли гордость каждого во флоте Чен. Когда "Прославленный" и "Уверенность" встанут в док и их команды разошлют по новым назначениям, все разойдутся с уязвленной гордостью.

Нелепо запрещать рассказывать об успехах. Они будут обсуждать победу за ужином в кают-компаниях, за коктейлями в гостиных и за стаканчиком чего покрепче в барах. Они будут хвастать службой во флоте Чен под командованием Миши и Мартинеса и собственными подвигами.

Память о флоте Чен не умрет.

Мартинес намеренно отдавал распоряжения, пока слуги расставляли посуду, чтобы и рядовой состав разнес свое негодование по Флоту.

Кое-что Торку никогда не удастся. Он не сможет установить надзор сразу за множеством пэров, заставив их молчать о войне, и не сможет наказать за разговоры. Он не проследит за каждым из сотен рядовых, разбежавшихся по Флоту, не сможет засудить их всех одновременно или дать им всем расчет. А они, куда бы ни отправились, сделают флот Чен легендой.

Мартинес понимал, что иногда лучший способ саботировать приказы заключался в их слишком буквальном исполнении.

Это был первый званый обед Мартинеса в череде светских мероприятий, последовавших за длительным и тяжелым торможением, закончившимся, когда флот Чен, вынырнув из-под колец величественного газового гиганта, окруженного бархатистыми лиловыми и зелеными облаками, лег на новый курс и стал замедляться не так резко. "Прославленный" и "Уверенность" еще три дня должны были идти вместе со всеми, и именно этот промежуток времени оказался насыщен взаимными посещениями. Миши дала торжественный прием для капитанов, на котором, приложив героические усилия, Мартинес и Сула не обменялись ни словом. Сула пригласила Миши на обед в ее честь, а Мартинес, не попавший в число гостей, в свою очередь позвал к себе всех подчинявшихся ему когда-то капитанов Тридцать первой эскадры. Он сказал им то же самое, что и своим лейтенантам, и почти с тем же эффектом.

В последний день Миши дала прощальный обед для капитанов Девятой крейсерской эскадры, на котором поблагодарила всех за верность, мужество и дружбу и подняла бокал за новую встречу. Мартинесу, сидевшему в дальнем конце стола и дрожащему от нетерпения вновь произнести гневную речь о приказе Торка, показалось, что в глазах Миши блеснула слеза.

"Прославленный" и "Уверенность" взяли новый курс и начали ускоряться по направлению к Первому тоннелю Наксаса, через который пролегал путь в Магарию и Заншаа. Мартинес подготовился к неизбежному, когда через пару дней Миши пригласила его и Сулу на ужин.

Миши с Мартинесом встретили Сулу у шлюза, где уже, как полагается по уставу, стоял почетный караул. Сула была в парадном мундире, темно-зеленый китель казался слабым отражением ее изумрудных глаз. У Мартинеса перехватило дыхание.

Сула отдала честь комэскадрой; Миши пожала ей руку и пригласила на борт. За правым плечом Сулы маячил высокий пышноволосый ординарец, на которого Мартинес не обратил бы внимания, если б не ленточка медали "За отвагу" на груди. Его отвели в мичманскую кают-компанию, а Мартинес с Сулой поднялись по трапу в апартаменты Миши.

— Интересный декор, — сказала Сула, заметив одну из нарисованных ложных арок в коридоре.

— Всё выбирал капитан Флетчер, — пояснил Мартинес. — Художник еще на борту.

Он предположил, что за сухие факты она ему голову не оторвет.

— На натюрморте фарфор Виго, — заметила Сула.

Миши обернулась.

— Вы увлекаетесь фарфором, леди Сула?

Они обсуждали эту тему по пути в столовую и во время первого коктейля. Сула пила смесь соков, остальные — "Каяву" и "Затмение". Мартинес, прикусив язык и изображая полное равнодушие, стоял у бара и чувствовал, как Сула прожигает его ледяным взглядом.