— Помню, конечно! — воскликнула Юля. — Еще бы не помнить! Ну и страшилище, бр-р-р! Хотя, надо признать, вел он себя в отличие от Яны вполне прилично. И даже был как-то смущен той миссией, которую она на него возложила.

— Что вы имеете в виду? — полюбопытствовала Лариса.

Она не переставала про себя удивляться перемене в отношениях между Геннадием и Зверевой, но, естественно, не задавала никаких вопросов по этому поводу. По-видимому, эти люди вспомнили о своих былых чувствах и решили воссоединиться…

— Ну она кричала тогда, что вот, мол, этот человек меня любит… — Юля с Геннадием переглянулись и дружно расхохотались. — Говорила, что он в отличие от Гены человек порядочный, поскольку взял ее жить к себе, а Гена, сволочь такая, на порог ее не пускает, а у них ребенок общий… Словом, стандартный ковалевский бред. Потом сказала, что если Гена не пойдет на ее условия, то этот человек его убьет, уничтожит, в реке утопит и прочие страсти. Хотя он сам чувствовал себя крайне неловко, а потом просто окрысился на Яну.

— Юля, а он не сказал, как его зовут? — спросила Лариса. — Или, может быть, Яна как-то обозначила его координаты?

— Вы знаете, он сам нам не представлялся, — живо продолжала Юля, — но Яна называла его Сашкой. А он, видимо, настолько устал от всего этого балагана, что неожиданно взбеленился и заорал на нее: «Я тебе не Сашка, а Умнов Александр Николаевич, поняла?»

— Точно! — оживился Шатров и чмокнул Юлю в щечку. — Умница моя! Я еще тогда удивился тому, что у него такая фамилия. Она совершенно никак не вязалась с его обликом.

— Юля, а вы имя-отчество точно запомнили или просто по памяти воспроизвели?.. — снова обратилась Лариса к Зверевой.

— Абсолютно точно! — прижала руки к груди Юля. — У меня на имена и фамилии память просто блестящая.

— Но где он живет, не знаете?

— Не-а, — покачала головой Юля. — Этого он, конечно, не говорил. Может быть, тебе Яна что-то рассказывала? — посмотрела она на Геннадия.

Шатров с сожалением развел руками.

— Увы, нет. Да я бы все равно забыл. Нужен мне этот алкаш!

— А когда это было? — спросила Лариса.

— Примерно с год назад, — припомнила Юлия. — Как раз незадолго до того, как я отсюда ушла…

Уголки ее губ начали подрагивать, и Шатров, чтобы предотвратить нежелательные воспоминания, тут же сказал:

— Ну успокойся, солнышко, что ты опять себя расстраиваешь? Все же хорошо!

— Угу! — уткнулась с улыбкой ему в грудь Юля. — Я не буду.

По виду Шатрова Лариса поняла, что ему уже наскучил разговор о Яне и делать ей здесь больше нечего.

— Я вам точно говорю, — напоследок сказал он. — Поищите преступника в близкой Яне среде. К сожалению, я, кроме этого Умнова, никого назвать не могу, но начните с него. Может быть, он вам еще кого-то подкинет.

— И я вам то же самое говорила, — вставила, !

Юля. — Там нужно искать, там!

Лариса попрощалась со Шатровым, пожелав ему творческих успехов, и пошла к выходу. Геннадий, естественно, остался сидеть в кресле, а Юля неожиданно соскочив с его колен, крикнула:

— Я вас провожу!

Они спустились вниз, Юля вышла за Ларисой во двор. Стоя перед своей машиной, Котова внимательно посмотрела на счастливое, улыбающееся лицо девушки, где не осталось и следа от прежнего трагического выражения, и совершенно искренне сказала:

— Я вам желаю большого счастья, Юля.

— Спасибо, — выдохнула та. — А вам — успехов в расследовании.

Узнать место жительства алкоголика Александра Николаевича Умнова через адресный стол для Ларисы не составило труда, и уже через час она подъезжала к району железнодорожного вокзала, где посреди многоэтажных домов скромно притулился участочек, застроенный старенькими деревянными домишками.

Найдя дом с номером восемь, Лариса остановила машину и вышла из нее. Этот дом, по крайней мере снаружи, был в весьма плачевном состоянии: скособочился, вот-вот норовя совсем рухнуть, крышу его не перекрывали, видимо, со дня постройки, а было это где-то в начале прошлого века, так называемый палисадник сплошь зарос репейником.

Двор был усердно загажен, посреди него валялись пустые разбитые бутылки, окурки, банки из-под консервов и яичная скорлупа. Поваленное высохшее сливовое дерево перед крыльцом, через которое Лариса кое-как перелезла, рискуя порвать колготки, довершало картину.