Но директор недолго оставался безмолвным слушателем. Кипящий котёл эмоций лопнул, и Цапин заорал не своим голосом. От этого крика Попов потерял последнее самообладание и, зажав руками уши, забился в огромное гостевое кресло. Но Цапин не обратил на это никакого внимания. Ярость влила в тщедушное тельце преизрядную порцию энергии. Директор перемахнул огромный стол и накинулся на Бессмертнову. Опрокинув первым же ударом застывшую куклой сотрудницу, Цапин начал остервенело наносить удары по лицу.

Резкая боль разом отрезвила Анну Григорьевну. Очнувшись посреди директорского буйства, она завизжала от ужаса и постаралась вырваться. Но Цапин даже и в мыслях не имел дать жертве шанс на спасение. Наоборот, он с каждым ударом входил в раж, а ужас в глазах Бессмертновой, казалось, удесятерял его силы. Он прижал её к полу и, методично, удар за ударом, разбивал лицо. И в какой-то момент бившаяся за жизнь женщина смирилась со своей участью. Словно кто-то далёкий и мудрый прошептал ей, что не нужно дёргаться, что ещё несколько ударов и наступит покой. И как только до неё дошёл неутешительный вывод, что по-иному и быть не может, удары прекратились.

Она не могла видеть, что произошло. Но боль сигналила разуму, что до смерти ещё далеко. И тот же разум говорил, что Цапин просто так не остановился бы... Анна Григорьевна застыла на ковре, отчаянно пытаясь понять, что произошло. И тут бесстрастный голос распорядился:

– Попов! Встаньте и проводите Бессмертнову в медблок!

Когда за ними закрылась дверь, Пушков посмотрел на белого от злости Цапина и, вздохнув, резко ударил в печень. Хорошо поставленный удар тут же отправил Цапина в глубокий нокаут. Пушков развернулся, вышел в приёмную и через пару мгновений вернулся со стаканом. Перевернув директора навзничь, плеснул в лицо ледяной воды, затем бесцеремонно переступил лежащего и уселся на стол.

Цапин пришёл в себя далеко не так быстро, как ожидал службист. Он долго корчился на полу, сначала действительно от боли, потом всё более картинно. В конце концов Валентин Иванович потерял терпение и, подняв за шкирку, усадил шипящего злобой директора в гостевое кресло. Службист несколько секунд бесстрастно смотрел в сверлящие директорские очи, размышляя - не хватит ли Цапина удар, если в ответ улыбнуться. И решив не отказывать себе в маленькой прихоти, Пушков расплылся в самой искренней улыбке во все тридцать два зуба. Цапина затрясло.

– Что с вами, Денис Евгеньевич? Распускаете руки, как будто перед вами бесправная шлюха. Нехорошо.

– Я сейчас же лишу её сертификата, - прохрипел ощерившийся директор.

– Да неужели? Кто ж вам это позволит? Вы разве забыли, что она входит в список лиц, чьи функции до завершения работ с объектами первостепенны? Вам было неоднократно сказано, чтобы даже не мечтали о лишении её сертификата до сдачи работ. Разве не так?

– Но она...

– Раскрыла вашу махинацию, - весело перебил Пушков.

– Но я...

– А я уже доложил наверх о ваших приключениях, - Пушков мягко соскочил со стола и в один момент сдавил железной хваткой тощее директорское горло. Зловещий шёпот донёс основную мысль службиста, - Не пытайся увиливать и пакостить. Босс сам решит, кто и насколько был полезен в работе. Тебя разве не предупреждали, что ты сам очень легко можешь отправиться гулять по аукционному подиуму?

Пушков неотступно наблюдал за Цапиным всю первую половину дня. И в очередной раз подивился гибкости, изобретательности и работоспособности. Цапин в нужный момент запросто мобилизовывал отпущенные ему немалые интеллектуальные ресурсы на всю катушку. Он лично перепроверил все отчеты по переселенцам, переворошил с особой тщательностью все предлагавшиеся пути решения проблем, сделал огромное количество весьма дельных замечаний. И к обеду даже собрал огромное совещание.

Пушков слушал речь Цапина и в очередной раз убеждался в ложности тезиса о несовместимости гениальности и злодейства. Казалось, совещание ведёт вовсе не Цапин, только что избивавший беззащитную женщину. А в его обличии прямо-таки священнодействует величайший мыслитель, практически на физическом уровне источающий спокойствие и мудрость. На какое-то время Пушков, повидавший немало на своём веку, ощутил себя младенцем перед игрой сил природы. Метаморфоза была столь сказочна, столь нереальна, что присутствующие замирали в смятении.