– Поразительно! Непостижимо! Ваша милость, - обернул он к Галилею сияющее лицо, - позвольте выразить свое восхищение. Вы удлинили человеческие глаза. Ваш прибор позволяет смотреть так далеко...
– Федерико вдруг застыл, пораженный, словно молнией, яркой мыслью.
– Телескоп! Вот как его следует называть - телескоп!

– Телескоп?
– Галилей сощурился, будто пробовал новое слово на вкус. Почесал родинку у глаза.
– Хорошо! Вполне соответствует назначению прибора.

– Не угодно ли взглянуть в телескоп?
– с поклоном обратился маркиз к тосканскому послу.

Инструмент переходил из рук в руки. Синьоры рассматривали Рим, пытались отыскать собственные дома. Громко выражали одобрение. Наконец телескопом завладел профессор Лагалла. Недоверчиво бормоча, он сначала рассмотрел близкий Мульвиев мост, потом поднял трубу выше.

– Взгляните на Колизей, - вежливо посоветовал Галилей.
– Может быть, вы увидите две колонны вместо одной. Или заприметите несуществующих химер...

Лагалла неохотно расстался с инструментом. Лицо его было красным.

– Должен признать, - с трудом выдавил он, - что земные объекты не искажаются.

Галилей низко поклонился. "Этот перипатетик умеет проигрывать, подумал он, тая в усах усмешку.
– Посмотрим, что он скажет, увидев рога Венеры или спутников Юпитера".

– Синьоры!
– весело сказал Федерико.
– Скоро зайдет солнце, мы сможем полюбоваться звездами. А пока прошу вас в зал, чтобы поднять бокалы за чудесный телескоп.

Гости во главе с хозяином и кардиналом неторопливо покидали террасу. Галилей торжественно продекламировал:

Вступая в знак Овна, вздымаясь к славе,

о Солнце, ты субстанция живая,

ты оживляешь заспанных, ленивых,

величишь всех и всех зовешь на праздник!

– Стихи ваши?
– повернул могучий торс Барберини.

Галилей поймал удивленный взгляд Лагаллы и осекся. Стихи принадлежали Томмазо Кампанелле. Дальше шли рискованные строки:

Тебя я чту всех остальных ревнивей,

так почему дрожу в промозглой яме?

К тебе льнут недруги мои на воле,

к теплу и свету. Им живется краше.

Но я и в этом склепе не угасну,

когда со мной твой светоносный титул!*

______________

* Перевод А.Голембы.

– Стихи мои, - поспешно сказал Галилей.

– Мы наслышаны о вас как о незаурядном поэте и музыканте, - кивнул тяжелой головой кардинал.

Профессор Лагалла промолчал.

Ужин удался. Ели нежное фазанье мясо, пили тонкие вина. Несмотря на весну, стол изобиловал зеленью. Говорили тоже много. Профессора Римского университета склонялись к мысли, что телескоп будет неоценим в военном и морском делах. Возможность детально разглядеть приближающиеся корабли или боевые порядки противника на расстоянии десятков миль даст военное преимущество. Телескоп - незримый лазутчик в стане врага. Кардинал благосклонно кивал.

Галилей был весел и возбужден. Рыжая борода победно топорщилась, с лица не сходила улыбка. Он не чувствовал боли в суставах, но мысль об осторожности сидела в нем, как гвоздь в сапоге. Он соглашался с профессорами, но полагал, что у телескопа значительно большие возможности, чем представляется на первый взгляд. Телескоп поможет сделать много новых открытий. Кстати заговорили о галилеевских анаграммах, в которых он зашифровал небесные наблюдения. Лагалла сказал по этому поводу сомнительный комплимент. Он восхитился латинской фразой "Haec immatura a me iam frustra leguntur О.Y."*, которая при перестановке букв неожиданно превращается в другую фразу - "Cynthiae figuras aemulatur mater amorum"**. Лагалла сказал, что Галилей подлинно ученый, ибо требуются огромная изобретательность и терпение, чтобы перелить одну фразу в другую. Хотя, конечно, наличие фаз у Венеры весьма и весьма сомнительно...

______________

* "Эта ущербность разбирается мною пока безуспешно" - в таком виде Галилей зашифровал открытие фаз Венеры.

** "Мать любви подражает видам Цинтии", то есть Венера своими фазами напоминает Луну.

Федерико несколько раз выбегал на террасу. Наконец сообщил, что самые яркие звезды уже видны. Галилей поднялся, сказал весело:

– Последний бокал я хочу выпить за гостеприимного хозяина. Пятнадцать веков назад славный Марциал написал:

Это щедрое поместье близ Рима

Украшает хозяин. Ты как дома:

Так он искренен, так он хлебосолен,

Так радушно гостей он принимает,

Точно сам Алкиной благочестивый!*

______________

* Перевод Ф.Петровского.

Все захлопали в ладоши.

На террасе было прохладно и тихо. Запах цветущего миндаля усилился. Белый туман закрыл священный Тибр и, постепенно разрежаясь до сизой дымки, распространился на весь город. Шумные кварталы, соборы и палаццо смазались в одно темное пятно, в котором тускло мерцали редкие огоньки. Зато небо сияло яркими крупными звездами, которые, казалось, чуть слышно звенели, словно маленькие лютни. В звездном хоре громче всех вела свою мелодию мать любви Венера.