И ещё больше не хотелось стоять и ждать когда же прилетит уже твой снаряд и всё закончится. Просто стоять и ждать. Не имея возможности ничего предпринять, не имея возможности хоть как-то воспрепятствовать врагу... В далёком и славном ДВЕНАДЦАТОМ ГОДУ генерал Остерман-Толстой отдал приказ: 'Ничего не делать - стоять и умирать!'. И это было оправдано - корпус Остермана прикрывал отход армии...

И Чебыкину сейчас оставалось надеяться, что полковник Третьяков и генерал Надеин уже поняли сложившуюся ситуацию, и моряки с артиллеристами гибнут сейчас рядом со своими молчащими пушками не просто так, а готовясь прикрыть отход своих главных сил от атаки японских пехоты и кавалерии. Атаки, которая, несомненно, состоится. Может и не сегодня - сегодня уж очень удобно расстреливать русские позиции с суши и моря тяжёлой артиллерией...

– Они что там, с ума посходили?
– ошалел мичман, услышав 'Ура!' с левого фланга.

На самом деле, конечно, никто там с ума не сходил. Просто защитники перешейка, те, с чьих позиций открывался вид на бухту пронаблюдали, как сначала у борта одной из японских канонерок шибануло столбом воды и она стала стремительно заваливаться на борт. Потом рвануло под второй, и та тоже стала тонуть, задирая к небу свой таран - мины 'замедленного действия' поставленные две недели назад отрядом Ухтомского сработали в лучшем виде. И никакой обстрел не мог сдержать ликования солдат и матросов, которые видели гибель вражеских кораблей. 'Сайен' и 'Удзи' легли на дно бухты неподалёку от погибшей неделю назад 'Акаги'.

_ Дозвольте обратиться, ваше благородие!
– подлетел к Чебыкину кондуктор со смешной и не очень благозвучной фамилией Мышковатый.

– Чего тебе?

– Явите божецкую милость, разрешите братве из землянок выбраться - силов ведь никаких, каждую секунду ждём с матросами, когда накроет. В темноте. Второй час уже...

– А здесь вам легче, что ли будет?
– недовольно отозвался мичман, хотя, представив, что переживают его подчинённые в темноте землянок, понял что легче.

Но боевая ситуация сама сняла сомнения командира батареи по поводу дальнейших действий: к басам своих одиннадцатидюймовых мортир, присоединились и тенора полевых батарей, которые, видя пассивность артиллеристов защищающих Наньшань, начали осыпать фугасами проволочные заграждения, а шрапнелями окопы и батареи русских.

– Давай всех на батарею!
– злобно прорычал Чебыкин.
– Вполне можем попытаться добросить свои снаряды до этих наглецов.

– Покорнейше благодарим!
– откозырял, просияв, Мышковатый, а через три минуты от пушек уже доносилось:

– Первое готово!

– Второе готово!

– Третье готово!

И так далее до шестого.

– Огонь!
– махнул рукой мичман.

Загрохали пушки, и понеслись трехкилограммовые шрапнели к вражеским позициям.

– Перестарались, - пробубнил себе под нос командир батареи, пронаблюдав разрывы.
– Уменьшить прицел на два деления!.. Огонь!

На этот раз белые комочки разрывов вспухли как раз над тем местом, где плескало огнём с японских позиций.

– Накрыли, ребята! Беглый огонь пять патронов на том же прицеле!!

Батарейцы с азартом продолжили. Ещё несколько серий удачно долбанули над японскими пушками, и огонь неприятельских орудий на данной позиции ослаб, почти прекратился.

– Молодцы, братцы!
– успел крикнуть мичман своим подчинённым...

Только это и успел. В грохоте канонады никто, разумеется, не услышал шипения приближающейся одиннадцатидюймовой бомбы. А она прилетела. И взорвалась прямо на батарее морских десантных пушек мичмана Чебыкина. Рвануло как раз между третьим и четвёртым орудиями. Чуть позади их. Сами эти две пушки и их расчёты были мгновенно уничтожены. Орудия номер два и пять вышли из строя, комендоров посекло осколками и щебнем, но убило только одного. Не пострадавших на батарее не имелось ни одного - и мичмана, стоявшего на правом фланге у орудия номер шесть, огрело по голове камнем, а в плечо угодил осколок. И это ещё легко отделались - на большинстве позиций пушки вообще стояли практически колесо к колесу. Если бы Чебыкин неделю назад не настоял на своём, не вытребовал бы для своей батареи расстояние не менее десяти метров между пушками - выкосило бы всех.

Сознание и чувства возвращались медленно и не все сразу. Первой пришла боль. Ныло всё тело, но особенно голова и плечо. Затем стала всё сильнее чувствоваться отвратительная горечь во рту, слух сообщил, что рядом имеются кричащие и стонущие, а с трудом просыпающееся сознание настоятельно просило не открывать глаза, чтобы не видеть ещё и источники этих стонов и криков. Но пришлось.

Что-то типа землянки, но серьёзно побольше обычной. Свет стоявшей неподалёку керосиновой лампы и то бил по глазам, так что снова пришлось зажмуриться.

– Очнулись, ваше благородие?
– послышался радостный шёпот Мышковатого.
– Как вы?

– Где я?
– голос звучал еле-еле.
– Что с батареей?

– Так в лазарете. На батарее убито шестнадцать матросов, остальные все переранеты - мне вон тоже колено камнем разбило...

– Что пушки?

– Две пехотские помогли вывезти, с остальных поснимали прицелы и замки и оставили...

– Попить дай.

Вода была довольно тёплой и слегка солоноватой, что, впрочем, и неплохо - с языка не только смывалась, но и слегка забивалась солёным вкусом нестерпимая горечь от шимозы.

– Спасибо, Тихон Гаврилыч, - оторвался от кружки мичман.
– А почему ушли с батареи? Кто приказал?

– Приказ генерала Фокова. Все разбитые батареи оставить. А завтра, я так разумею, что вообще все позиции очистим и к Артуру отступим...

– Как к Артуру!?
– приподнялся Чебыкин.
– Почему к Артуру? А Дальний?..

– Про то мне неведомо, вашбродь... И эта... Нога у меня разнылась. Прилягу я с вашего позволения...

– Конечно ложись. Тебе вообще вставать необязательно было. Спасибо!