И мы опять стояли. От холода и страха за отца тряслось всё внутри. И тут на крыльцо Семёныч вышел:

– Ну, что, рассмотрели мы дело Грунько... И вынесли отдельно, персонально так сказать, решение.

Я держала маму за руку, почувствовала, как она вздрогнула. А он достал из-за пазухи бумажку, чертыхнулся, выплевывая догоревшую до губ самокрутку, потряс этой бумажкой в воздухе:

– Так что, вот - заменили мы ему расстрел на повешение.
– И запихнул бумажку за пазуху. Дверь распахнулась, на крыльцо вышел отец. Из одежды на нём оставалось только нижнее бельё. Мама закричала и кинулась в ноги шагавшим за отцом вооружённым людям. Один из них тот самый Семёныч. Он прикладом оттолкнул её в сторону:

– Радуйся, что сама жива и дети при тебе. А то у вас ружьё изъято. А энто уже вооруженный мятеж против законной власти!

– В тайге живём. Охотничье ружьё. Он и пошёл безоружным!

Но мать никто не слушал. Отца подвели в старой берёзе, возле которой лежали соседи в нижнем белье с расползающимися красными пятнами на груди. Семёныч поставил табуретку, перекинул верёвку. Я голос отца с тех пор часто по ночам слышу:

– Агафья, встань. Не унижайся. Сбереги себя и детей наших. И помните, всё помните!

Михаил всё-таки накапал матери корвалола. Она выпила, промокнула белым платочком слёзы.

– Отец ещё что-то говорил, но в память врезались эти слова. И ещё, будто сильно ветер загудел. То ли правда так сильно дул, то ли мне от невыносимого переживания казалось. Накинули на отца петлю, Семёныч примерился к табуретке, мать прижала к себе наши лица, чтоб не видели... Но я всё понимала и... не могла не смотреть. Это были последние минуты жизни моего отца, твоего деда. Иногда ночью, вдруг эта картина встаёт перед глазами, и я включаю свет, чтоб исчезло мучительное видение.

Ольга некоторое время молчала, Михаил не торопил мать. Он давно перестал метаться по комнате, просто сидел напротив неё.

– Может не надо пока больше?

Она покачала головой:

– Второй раз по тому же месту - только больнее будет. Потом Семёныч подогнал подводу.

– Влезай, - ткнул маму, посадил нас с сестрой. Мама, молча, покачала головой, и пошла пешком.

– Не кочевряжься! А то и сама за супружником последуешь!

Подъехали к нашему дому. Семёныч подождал пока мы вошли в дом, протиснулся следом.

– Что, - говорит, - думаешь, за так жисть твою и соплюх энтих спас? Не я, лежали бы рядком с другими под той берёзой. Так что, обещала оказать помощь - придётся раскошелиться.
– И осмотрелся как у себя дома. Чего ещё утром не утащил? Мама села на стул, сложила на коленях руки и уставилась куда-то в одну точку. Печь давно протопилась. Дом выстыл. Мы с сестрой, не раздеваясь, сели на диван. А Семёныч собирал все, что только можно было вынести из дома, и таскал на телегу.

Я не узнавала свой дом. Ещё утром на столе поблескивал самовар и я любовалась рисунком на своей чашке.

– Ну, что? Вроде всё.
– Семёныч огляделся вокруг. И вдруг увидел над притолокой входной двери, на полке лежали три клубка шести. Попробовал достать, но клубки упали на пол и раскатились по комнате.
– Ладно, носки своим соплюхам свяжешь.
– Хлопнула за Семёнычем дверь, мать, молча, растопила печь. Кивнула мне - следи. Сняла с кровати простынь, свернула её, забрала лопату и вышла со двора. Не было её долго. На печи согрелась вода, я напоила сестру. Вернулась мама ночью. Этой же ночью на улице выпал первый снег.

С тех пор каждый год на Покров день твоя бабушка ходит к одинокой берёзе на краю Корсаково. И разговаривает с ней, будто та живая. А берёза голыми ветками машет, шорох слышно такой, словно шепчем что в ответ. Я как-то подсмотрела за матерью, даже мороз пробрал.

Более двух лет миновало, как вдруг приехали милиционеры, даже некоторые вещи в дом вернули. Того самого Семёныча привезли. Собрали всех скопом, и давай спрашивать: не вспомнит ли кто эту личность? А он по-прежнему в кожанке и хорохорится. Вот и пойми бандит он или властью поставлен? Но твоя бабушка меня и сестру спрятала. Ведь тогда в Корсаково более десятка вооруженных людей наведывалось, ни один изверг Семёныч. Укажешь на него, а дружки придут и опять нам кровью умываться. А у каждого за спиной семья, дети. В Корсаково так и сочли, что это дело рук Советской власти. А уж что они там меж собой выясняют - поди, разбери? Вещи кто какие признал - разобрали. А указать на этого Семёныча никто не решился.

Ольга замолчала. Она смотрела на сына и искала подходящие слова, чтобы хоть немного успокоить его.

– Я... я этого так не оставлю, мама.

– Знаешь, я как-то прочитала в книжке про самураев, возможно, не точно запомнила, но мне эти слова помогают: "Помолитесь о душах врагов ваших - ибо не знают они, что уже мертвы". Вот и твоя бабушка, о какой справедливости или мести могла думать, оставшись одна с двумя малолетними детьми на руках? А какие времена были? Ты из книжек знаешь, а я их пережила. Твоя бабушка меня и мою сестру вырастила, выучила. У нас дети, её внуки. А ударилась бы в месть - погубила бы всё потомство. Да и дед твой на краю могилы велел ей: детей сохранить! И она строго следовала его наказу!