— Тогда тем более… — настаивал Миша и вскоре оказался рядом на диване, как у постели больного. Стал расспрашивать о самочувствии. Как будто по моему внешнему виду не все было ясно.

— Говорят, ты опять орала на шефа?

— Я не орала.

— Хорошо, — согласился он. — Красотка была не в духе, и от ее нежного лепета сыпались стекла в коридоре.

— Он мог бы предупредить, что в Хартию неприлично являться с открытыми формами тела.

Миша расхохотался.

— Тяжелый случай, — согласился он, — но шеф прав. Твоим циркачам надо прививать вкус к эстетическим формам. Вот мне, например… — он потянул за краешек одеяла.

— Отстань!

— Нет, я трогать не буду. Я только покажу.

— Миша, мне не до шуток!

Миша надулся, развернулся к телевизору и сделал вид, что слушает новости CNN.

— Что нового на свете? — спросила я, понимая, что так просто он от меня не отвяжется.

— Миссис Зайцева окрасилась в рыжий цвет, — доложил Миша.

— На что это похоже?

— На морковку в негативе. Сама зеленая, а ботва как лисий хвост.

Мы опять помолчали. Не исключено, что одна из Мишиных девиц сегодня выставила его за дверь, на ночь глядя. Это мне грозило затяжной нотацией, и, как следствие, постановкой «интимного» вопроса. По ночам этот самый «интимный» вопрос вставал между нами особенно остро.

— Миша, ты умеешь хранить тайны?

— А что мне за это будет?

— Я серьезно…

— Все зависит от срока хранения.

— Поклянись, что шеф не узнает.

Мишины зеленые глаза округлились от неожиданности?

— Что ты опять натворила?

— Видишь клетку? — спросила я и дождалась, пока Мишино внимание сосредоточится на сувенире, а мозг затребует дополнительной информации.

Тут я и выложила все начистоту. Понадеялась, что он меня засмеет и освободит совесть от мучительных сомнений. Миша, ощупывая прутики, даже не улыбнулся.

— Сонное поле, — сказал он. — В днище вмонтирован генератор, а в потолок отражатель… Ясно? Кладешь птицу, и она засыпает. Система проста, как валенок.

— Это все, что ты можешь сказать?

— В принципе, ввоз-вывоз живности в компетенции шефа, — добавил он. — Но эту фиговину можно пронести в сумке. Ты же прешься в Хартию, как сумчатый челнок на базар. Да и Индер от тебя западла не ждет. Шмонать не будут. Главное дело, чтобы щегол не сдох по дороге. А даже сдохнет… Он же не заказывал конкретно живого?

— Стрижа…

— Какая разница? Фауна не обеднеет.

— У шефа может быть другое мнение?

— Если спросить в лоб, можно потерять свободу маневра.

— Ты хочешь сказать, что надо всерьез искать стрижа и тащить его в Хартию?

— Давай-ка я по-тихому расспрошу Беспуповича?

— Только так, чтобы не догадался.

— Не боись…

— Заодно реши, пожалуйста, логическую задачку, зачем инопланетянину наша птичка?

— Вдруг у него коллекция? — предположил Миша. — Невинное хобби, но через это дело можно подобраться к нему. Коллекционеры вообще-то больные люди. Надо этим пользоваться.

— А если Вега узнает?

— Тогда и расскажешь, — ответил Миша. — Все как есть. Он простит любую глупость. Только откровенного вранья не простит. Имей в виду, если собираешься с ним работать. Он только с виду мягкий и пушистый. Честно сказать, я бы не играл с ним втемную.

Неприятности только начинались. Мое отчисление из университета было мотивированно систематической неявкой на занятия, а медицинская справка, которую мне выдал секторианский «Самиздат», не была признанна университетской поликлиникой. «Паралич рудиментарной оконечности позвоночника, на фоне приступов истерической диареи», — утверждал диагноз. Мало того, что он стал смертным приговором и рассердил дежурного терапевта, меня еще повели в кабинет к главврачу и обрисовали будущее в таких мрачных красках, что мне самой расхотелось жить. Как я проклинала себя за то, что сразу не заглянула в эту «филькину грамоту». Я была уверенна, что «переболела» гриппом. Но справка прямиком проследовала на стол декана, где была размножена на ксероксе в трех экземплярах. Один экземпляр подшит в мое личное дело, другой — в медицинскую карту, третий — вывешен на стенд, как образец особо циничного хамства, проявленного студентом при оправдании прогула. Оригинал же пропал без вести в недрах самого деканата.

— Что ни делается — все к лучшему, — сказала Алена. — Попроси Мишкина подделать тебе диплом. В конце концов, он нужен не тебе, а родителям. И не расстраивайся. Это должно было произойти.

— Я же его просила, доверяла ему! — злилась я. — Как мне теперь людям в глаза смотреть?

— Правильно, — согласилась Алена. — Лучше один раз подделать диплом, чем каждый раз «лепить горбатого». Кончится тем, что тебя с госэкзаменов вынесут на кладбище. Посмотри, до чего ты себя довела на нервной почве… Нельзя принимать близко к сердцу хартианский маразм!

— Хартия здесь ни при чем.

— А в чем дело? Мишкин? Конечно… Титькаешься с этим сексуальным маньяком. Я же тебя предупреждала, не приваживай! Нашла, кому доверять!

— И Мишкин тут ни при чем.

— Ну, конечно! Сколько раз в день он тебя домогается?

— Ты можешь понять, что мне просто плохо?

Алена могла понять многое, но не могла смириться с тем, что противоречит ее незыблемым принципам здравого смысла. Из ее речей я уяснила, что задолго до моего появления в Секториуме, Мишкин домогался ее с тем же пылом. Ни секунды не сомневаюсь, что он получил достойный отпор. Я была совершенно уверенна, что, проработав здесь первый год, Алена попадала в похожие ситуации, но, в отличие от меня, всегда находила достойный выход.