Когда первый накал страстей схлынул, тональность статей начала меняться. Журналисты почуяли запах крови.

Авторы статей обвиняли водителя.

— Зачем ты это сделала, Сюзанна?

Поль Лаказ складывал вещи в лежавший на кровати чемодан. Она наблюдала за ним, стоя в дверях комнаты. Он повернул голову и покачнулся, как от удара кулаком, встретив взгляд запавших, измученных страданием глаз. Она вложила всю оставшуюся в ней силу в этот короткий всплеск чистой, не замутненной другими чувствами ненависти.

— Мерзавец, — произнесла она, скрипнув зубами.

— Сюзанна…

— Заткнись!

Лаказу было больно смотреть на лицо жены: запавшие щеки, серая кожа, выступающие, как у черепа, зубы, бледные губы… Да еще этот жуткий нейлоновый парик.

— Я собирался расстаться с ней. Порвать… окончательно. Поставил ее перед фактом…

— Лжец…

— Ты не обязана верить, но это правда.

— Так почему ты отказываешься сказать, где был в пятницу вечером?

Он понял, что она готова поверить в его невиновность. Ему очень хотелось убедить Сюзанну в своей любви, признаться, что в его жизни не было женщины ближе ее. Пусть умрет счастливой. Сделать это нетрудно — достаточно напомнить те хорошие моменты супружества, когда их считали идеальной парой.

— Я не могу тебе сказать, — с сожалением в голосе произнес он. — Теперь не могу… Один раз ты меня уже предала. По твоей милости я закончу свои дни в тюрьме.

Ему удалось заронить сомнение ей в душу, он понял это по глазам. На короткое мгновение он был готов заключить ее в объятия, но сдержался. Как они дошли до такого?

— Господи боже ты мой! — воскликнул Эсперандье, читая следующую статью.

Сервас видел хуже своего лейтенанта и не так быстро разбирал мелкий шрифт микрофишей, но ему передалось возбуждение Эсперандье. Из-за пыли у него чесались глаза и нос, он без конца чихал, но продолжал читать.

— Жуткая история, да? — произнес голос у них за спиной.

Мартен обернулся. В дверях стоял мужчина лет пятидесяти — всклокоченные волосы, четырехдневная щетина, очки на макушке, он смотрел на них и улыбался. Даже если бы они не сидели сейчас в редакционном архиве, Сервас безошибочно опознал бы в нем журналиста.

— Вы освещали то дело?

— Именно так. И поверьте, это был единственный случай в моей профессиональной жизни, когда я охотно уступил бы сенсацию кому-нибудь другому…

— Почему?

— Когда я приехал на место аварии, автобус уже лежал на дне. Я много чего повидал, но это… Там работали пожарные и горные спасатели, был даже вертолет. Все были ужасно подавлены. Они сделали все, чтобы вытащить из автобуса как можно больше детей, но не сумели, и один из них утонул. Двое других спасателей, находившиеся в автобусе, когда тот упал в озеро, сумели выплыть. Они продолжили нырять, хотя капитан — полный идиот — запрещал им это делать, и вытащили еще несколько детишек, но уже мертвых. Почти все время, пока шла операция по спасению, чертова фара продолжала светить — вопреки всякой логике, ведь автобус был сильно покорежен. Эта фара напоминала… как бы это сказать… глаз… Да, именно так: глаз мифологического зверя, лох-несского чудовища, понимаете? Чудовища, пожравшего детей… Сквозь толщу воды угадывались очертания автобуса… Мне даже показалось, что я заметил… Проклятье!

Журналист не закончил — он был искренне взволнован.

Сервас подумал о фонарике в горле Клер, утопленной в собственной ванне, о той странной, скособоченной позе, которую придал мертвому телу убийца, и у него появилось нехорошее предчувствие. Журналист подошел ближе, вернул очки на нос и начал читать текст на экране.

— Самым ужасным оказался момент, когда тела всплывали на поверхность, — продолжил он. — Окна были разбиты, автобус лежал на боку, они всплыли, как чертовы буйки или целлулоидные куклы.