Шрифт:
— Вы уверены?
— Да. Можете не сомневаться: я встречал самых разных людей во время моих… странствий.
— Спасибо… Но вы разбудили меня среди ночи не только ради этого, я права?
— Правы…
Ирен насторожилась — голос Дриссы Канте звучал очень серьезно.
— Я… за ним проследил… Он считает себя очень хитрым, но я хитрее. Вчера я попросил подругу встать на другой стороне улицы и пойти за ним, когда он выйдет из кафе после передачи флешки. Он страховался, но моя подруга очень ловкая и умеет оставаться незаметной. Она видела, как он сел в машину, и записала номер.
Циглер показалось, что ее ударили копытом в живот. Она потянулась к тумбочке, чтобы взять ручку, и попробовала ее на ладони.
— Говорите, я слушаю.
Марго вернулась в свою комнату в два часа утра — без сил и на грани нервного срыва. Она пережила самую безумную ночь в жизни и все время спрашивала себя, насколько реальным было зрелище, увиденное на берегу озера. Она не знала, важно ли это, но думала, что важно. Марго не смогла бы объяснить, почему это произвело на нее столь тягостное впечатление и оставило ощущение близящейся катастрофы. Угрозы Давида, попытка изнасилования, записка на шкафчике, тайное сборище… нет, это уж слишком.
Мысли Марго были заняты и тем, что произошло между ней и Элиасом в машине. До сегодняшнего дня она никогда не думала, что его может к ней тянуть: когда ночью она открыла ему дверь в одном белье, он даже не взглянул… Да и ее Элиас не привлекал — до сегодняшнего вечера… Марго вспомнила гнев в его глазах после пощечины. Она жалела о том, что сделала; можно было просто оттолкнуть, не унижая. На обратном пути парень упорно молчал и старался даже случайно не встретиться с Марго взглядом.
Она подумала, что их вынужденный поцелуй, не поцелуй — военная хитрость — все-таки был поцелуем… Чуть больше года назад у нее случился роман с ровесником отца, очень опытным любовником. У него была семья — жена и двое детей. Он порвал с ней в одночасье, ничего не объяснив, и Марго подозревала папочкино вмешательство. Потом она еще три раза заводила интрижки, а мужчин у нее было полдюжины — в общей сложности. Если не считать первого (и жалкого!) опыта в четырнадцать лет. Элиас наверняка самый неопытный из всех, он многое умеет, но не в этой… области: Марго это поняла во время поцелуя. Так почему же ей хочется продолжения — и немедленно?
Девушка отдавала себе отчет, что стресс, возбуждение и страх, которые они пережили вместе, сыграли свою роль, но дело не только в этом. Каким бы неловким, странным и непредсказуемым ни было поведение Элиаса, он ей нравился. Марго подумала об отце.
Нужно его предупредить.
То, что они видели на озере, каким-то образом связано с убийством преподавательницы. Сейчас это важнее всего. Почему он не перезванивает? Мысли Марго снова перескочили с отца на Элиаса; она представила, как ее друг мается один у себя в комнате, и ей вдруг захотелось послать ему сообщение: пусть знает — ей небезразлично то, что между ними произошло.
«Ты там?»
Ответа не было довольно долго.
«?»
«Я буду в холле, приходи».
«?»
«Мне нужно тебе кое-что сказать».
«Не хочется».
«Пожалуйста».
«Чего ты хочешь?»
«Скажу внизу».
«Это не может подождать?»
«Нет. Это важно. Я знаю. Что оскорбила тебя. Прошу как друга».
Он не ответил.
«Элиас?»
«ОК».
Марго вскочила, умылась холодной водой, сунула в рот жвачку и пошла на свидание. Он заставил ее понервничать, а когда появился, выражение лица у него было надменно-непроницаемое.
— Чего тебе? — спросил он.
Марго не знала, как начать, пыталась найти приличествующие случаю слова и внезапно все поняла. Она подошла к Элиасу — очень близко — и прижалась губами к его губам. Он не ответил на поцелуй и напрягся, излучая ледяной холод, но она не отступилась. Элиас оттаял, обнял ее и наконец ответил.
— Прости меня, — прошептала она, положила руку ему на затылок и заглянула в глаза.
В этот самый неподходящий момент в кармане шортов завибрировал телефон. Марго не хотелось отвечать, но «Блэкберри» не унимался. Элиас отстранился первым.
— Извини.
На экране высветился номер отца. Проклятье! Если она не ответит, он будет набирать ее номер до бесконечности или пришлет Самиру.
— Папа?
— Я тебя разбудил?
— Ну… нет.
— Хорошо. Я еду.
— Сейчас?
— Ты хотела рассказать мне что-то важное… Прости, ребенок, никак не мог освободиться раньше. Сегодня ночью много чего случилось.
Кому ты это говоришь…
— Буду через пять минут.
Дожидаться ответа Сервас не стал.
Давид всегда воспринимал смерть как друга. Как сообщницу. Как наперсницу. Они давно стали неразлучны. В противоположность другим людям, он ее не боялся, а иногда даже воспринимал как… невесту. Обручиться со смертью… Романтическая формулировка — пожалуй, даже слишком, так мог бы сказать Новалис или Мисима, но Давиду идея нравилась. Он знал свою болезнь по имени. Депрессия. Это слово пугает почти так же сильно, как рак. Он обязан болезнью отцу и старшему брату. Той червоточине, которая уже в детстве образовалась у него в мозгах по их вине, а потом они день за днем, год за годом убеждали его в том, что он неудачник, гадкий утенок. Худший из психиатров мог бы прочесть его детство, как открытую книгу. Дистантный, властный отец управлял десятками тысяч служащих, любой, кто общался с этим человеком, чувствовал его ауру. Старший брат Давида, наследник семейного дела, брал пример с отца и множил унижения Давида. Младший брат случайно утонул в бассейне — по недосмотру Давида. Мать была одержима только собой и жила в своем, закрытом от внешнего мире. Дедушка Фрейд мог бы посвятить этому семейству толстую монографию. Четыре года — с четырнадцати до семнадцати лет — мать таскала его по врачам, но депрессия не отступила. Иногда ему удавалось держать ее на расстоянии, и она уподоблялась смутной грозной тени солнечным днем, и тогда он смеялся — ненатужно — и даже бывал веселым, но в другие дни его окутывал сумрак (так было и сейчас), и он боялся, что однажды темнота окончательно его поглотит.