– Мама! – позвал Вернон, но ответом была тишина, и это заставило его насторожиться. По лежащей на диване одежде и оставленной на столе еде на кухне, он понял, что она была дома.

Деревянный меч и две детские алюминиевые катаны, до сих пор висели на том же самом месте в окружении на удивление точных пластиковых имитаций детских пистолетов и автоматов. Так же на комоде он приметил и одну новую фотографию, это была фотография Владимира Баррета. Он никогда не видел ее ранее.

– Она все время прятала ее от меня, – прошептал Вернон, вспоминая, как ожидая подарка на свой очередной день рождения, он буквально переворачивал вверх дном весь дом и даже тогда, не находил ничего связанного с его настоящим отцом.

Взяв фотографию, он приложил ее к стоящей неподалеку своей. Их взгляд, причудливые завитушки волос на голове и даже формы ушей были невероятно похожи.

– Серия исторических встреч скоро продолжится, и делегация из состава представителей Гражданской администрации скоро нанесет ответный визит на Проксиму… – выпуск новостей тем временем продолжал тихо звучать вокруг. Вернон убавил громкость.

– Мама! Я вернулся! – снова, на этот раз уже громче позвал Вернон.

Однако, ответа не последовало, и теперь и это уже не могло не насторожить его.

На этот раз, обуреваемый невероятным волнением, он зашагал к ее спальне и отворил дверь. Элиана лежала на полу у изголовья кровати. Вернон со всей резвостью, что была в его теле, бросился к ней. Развернув ее к себе, он приложил пальцы к ее шее и запястью левой руки, осознав ужасную правду. Сердце ее не билось, и грудная клетка больше не издавала ритмичных движений.

Только сейчас он заметил, что ее правая рука все еще сжимала какую-то белую бумагу. Словно раскат грома его сознание пронзила чудовищная догадка. Поверить в нее его сознание противилось всеми силами, но и отрицать ее было невозможно. В эпоху повсеместного использования электронных сообщений и писем, обычную белую бумагу с рукописным или машинным текстом использовали только в крайней необходимости изложить что-то личное и чрезвычайно важное. Бумага была сложена вдвое и на второй его стороне виднелся символ ОДО. Вернону было достаточно прочитать всего одну строку, чтобы осознать, что именно содержало сообщение, и что могло послужить причиной трагической смерти его матери. Письмо, подписанное генералом Майерсом, сообщало о смерти ее сына.

Глаза Элианы были все еще открыты, и не в силах сдержать слезу, он протянул к ней большой и указательный палец, чтобы сомкнуть ее веки.

Успев отвыкнуть от чувства физической боли, Вернон вдруг ощутил невероятный скрежет в глубинах своего сердца. Словно тысячи ножей одновременно вонзились в его сердце, не оставляя ему ни единого шанса сохранить самообладание. Он испустил невероятный крик отчаяния. Сила его была так велика, что казалось услышать его можно было бы и с расстояния в несколько кварталов. В тот момент он снова осознал насколько невыносимой может быть душевная боль, по сравнению с любой другой, которую способно ощущать живое существо.

– Видишь, они будут продолжать убивать пока ты не остановишь их, – послышался женский голос. В комнате незаметно появилась Юлия.

– Как ты нашла меня? – огрызнулся Вернон, узнав ее по голосу и даже не потрудившись повернуть головы.

– Я знаю о тебе больше, чем ты можешь себе представить, – спокойно ответила она. Переведя взгляд на лежавшую без движения Элиану. Взгляд Юлии должен был бы наполниться оттенками сочувствия или хотя бы сострадания, однако этого не происходило. Она сохраняла холодность даже в столь трагический момент. Вернон в порыве невероятной горести прижал руку матери к своему сердцу и в тот момент был бы готов отдать ей всю свою жизненную энергию, чтобы возвратить ее. В этот момент в его памяти словно раскадровкой к художественному фильму пробежали все те дни, часы и минуты, когда они были вместе. Ее всегда доброжелательный взгляд, ее ласковые слова, которые она никогда не изменяя себе произносила в конце каждой их размолвки, тепло ее рук, которыми она согревала его в холодные вечера, все это ускользало от него, удалялось в бескрайний мир невозвращения.

– Не расстраивайся так, Вернон. Едва ли она обрадовалась бы увидев тебя таким, как сейчас.

Слова Юлии прозвучали так цинично и двусмысленно, что Вернон впервые ощутил в себе невероятный порыв причинить ей адекватную боль. Нечувствительность к боли физической, похоже, сделала его еще более восприимчивым к другой ее грани, боли душевной. Он резко поднялся на ноги и, выхватив катану из ножен, приставил ее блестящий, заточенной, как скальпель клинок к ее шее. Свет одной из потолочных ламп гостиной блеснул на лезвии, бросив отблеск на его глаз и в тот же момент боль в голове пронзила его невероятно тяжелым ощущением, хотя и позволив ему выдавить из себя пару слов:

– Бессердечная тварь! – из последних сил стараясь стерпеть боль в висках и все же не отпуская острие катаны с шеи Юлии, прокричал он.

– Слышал такую поговорку? Каждая женщина рождается ангелом, но когда обламывают крылья, ей приходится учиться летать на метле. Опусти меч и прибереги силы для своих настоящих врагов, – сухо ответила она. Если бы она могла, то придала бы этим словам большей уверенности, однако ощущение близости смертоносного оружия все же заставило ее голос немного дрогнуть. Заостренный клинок источал невероятно морозное ощущение близости смерти.

– Убирайся отсюда! – прокричал Вернон. Боль в его голове становилась невыносимой и не в силах придумать что-либо другого, он со всей силой прижал левую руку к виску. – И молись, чтобы бы ты больше не встретилась на моем пути. А то клянусь памятью матери, я найду способ расправиться и с тобой.

Юлия сделала несколько медленных шагов назад. Сверкающий клинок катаны не поранил ее, но все же оставил небольшой синий след на коже ее шеи.

– Поторопись, Вернон! Вот здесь координаты и ключ доступа в логово твоих врагов, – положив небольшой прямоугольный чип на комод, она сделала два шага назад.