– Для меня это тоже было чудесно.

– Я люблю тебя, Локлейн, – мягко сказала Мюйрин.

Однако Локлейн так и не услышал этих слов, о которых меч­тал с того самого дня, как впервые ее встретил. Он уже видел десятый сон в ее теплых объятиях.

Стрижка овец началась второго мая, и это оказался каторжный труд для многих, для кого он был в новинку. Мюйрин и Локлейн работали бок о бок, и он начал думать, что она изменила свое решение уезжать.

Но через три дня после окончания стрижки он уже ехал с ней на повозке в Эннискиллен, где она должна была пересесть на коляску до Дублина.

– У тебя есть все необходимое? – тихо спросил он.

– Да, а тебе придется присмотреть за Тэйджем, пока меня не будет. Я буду скучать по этому песику.

– А он по тебе. Мы все будем скучать, – сказал он, выдавив из себя улыбку, хотя глаза его остались серьезными.

Мюйрин нежно погладила его по щеке.

– Со мной все будет в порядке. Не волнуйся так.

– Я знаю. Просто думаю, может быть, стоило поехать с то­бой, проследить, чтобы все было хорошо, – сказал он, нервно кусая губы. Он пытался заглушить внутренний голос, подска­зывающий ему, что он больше никогда не будет близок с ней. Прошлой ночью он любил ее так страстно, так отчаянно. А сей­час пытался отделаться от назойливой мысли, что никогда боль­ше не увидит ее.

– Нет, Локлейн, в самом деле. Энтони Лоури будет следить за соблюдением всех моих деловых интересов в Дублине. И мне нужно, чтобы то же самое ты делал для меня здесь. Я приеду так скоро, как только смогу, обещаю, – она крепко сжала его руки.

– Я буду считать дни. до твоего возвращения. Ты будешь писать мне?

– Конечно, – в сотый раз обещала она.

Он помог ей подняться в коляску, укутал ее ноги дорожны­ми пледами, так, словно она была самым драгоценным сокро­вищем. Он крепко сжал ее руку, лежавшую на выступе дверцы, в порыве вскочил на ступеньку и поцеловал ее на прощание через открытое окошко.

Мюйрин зарделась, хотя была почти уверена, что никто ни­чего не заметил.

– До свидания! До скорой встречи! – крикнула она.

Коляска отъехала.

Он подчеркнуто радостно махал рукой, пока она не скрылась из виду, и нервно вздохнул. Локлейн спрашивал себя, как он будет жить, если рядом больше не будет ее. Он знал, что будет считать часы до того момента, когда она снова вернется в его объятия.

Если вернется.

И она вернулась. Однако та Мюйрин, которая возвратилась домой в Барнакиллу и в объятия Локлейна через пять недель в середине июня, очень отличалась от той, которая уехала тем идиллическим майским утром.

Мюйрин вернулась в середине июня, более худая и бледная, чем когда-либо, в сопровождении молодого человека и еще более молодой девушки. Оба были довольно симпатичными. Мюйрин представила их остальным рабочим как Эмму и Сэма.

– Это учителя, – объявила она за обедом в день своего воз­вращения домой. – Я хочу организовать школу для детей и даже уроки чтения и письма для взрослых. Время, которые вы про­ведете на уроках, будет оплачено в счет вашей ренты на уровне четверти зарплаты.

Локлейн, счастливый от того, что Мюйрин наконец-то верну­лась в Барнакиллу, предвкушал романтическую встречу наедине. Он ждал возможности остаться с ней, горячо и страстно поздо­роваться. Надежды его, однако, вскоре полностью развеялись. В комнате собралось столько людей, чтобы ее послушать, что у него не было никакой возможности спокойно с ней поговорить. Когда Мюйрин наконец-то взглянула на него, это был пустой, отсутствующий взгляд, как будто она смотрела сквозь него. И в течение следующих нескольких дней, когда она организо­вывала школу в двух недавно построенных домиках вблизи небольшой долины, она, казалось, избегала Локлейна и уделя­ла необычайное внимание благоустройству Эммы и Сэма.

Сэм был очень симпатичным молодым человеком всего на пару лет старше Мюйрин. Локлейн чувствовал, как внутри за­кипает ужасная ревность к нему, хотя ничего особенного в по­ведении этого тихого, замкнутого парня он не замечал. Он всег­да вел себя достойно и ничуть с ней не заигрывал. Поскольку Локлейн всегда видел их втроем и общались они так, что их ни­кто не слышал, Локлейн убеждал себя в нелепости своих сомне­ний. Конечно же, Мюйрин не могла выбрать этого жалкого из­нуренного парня себе в любовники.

В то же время он чувствовал себя брошенным. Раньше они во всем полагались друг на друга, а теперь она организовывает школу, даже не посоветовавшись с ним.

Когда через несколько дней после ее возвращения, знойным июньским вечером, у него наконец появилась возможность спро­сить ее, как она съездила в Дублин, она коротко ответила:

– Все хорошо. Дом продан, и я оплатила большую часть за­кладной. Проценты, конечно, были очень высокие, но, думаю, мы решили эту проблему.

– Рад это слышать, – тихо ответил Локлейн, пытаясь побороть нарастающее раздражение. – Но все же я ничего не знаю о том, как выглядел дом, и миссис Варне, и все остальное. Тебя не было несколько недель, за которые ты не написала нам ни одного письма, и теперь ты приезжаешь с деньгами, с двумя учителями. В чем дело, мы тебя не устраиваем? Слишком необразованные?

Она отвернулась, избегая его испепеляющего взгляда. Разъяренный, он взял ее за плечи и повернул к себе лицом. Мюйрин грубо сбросила его руки И отступила на шаг:

– Уберите руки, черт бы вас подрал!

Локлейн ошеломленно смотрел на нее. Слова, которые он так долго боялся услышать, теперь прозвучали как смертный приговор.

– Прошу прощения, миссис Колдвелл, – сказал он как мож­но более твердым тоном. – Этого больше не повторится.

Повернувшись на каблуках, он вышел из конторы.