Я совершенно не помню тот разговор с Трейси, он давно погребен под завалами мусора на свалке памяти, но Z вдруг решает заступиться за Трейси. Как выясняется, она очень расстроилась из-за того, что я считаю ее ненормальной, и:

– Почему ей нельзя встречаться с припизднутыми психопатами-музыкантами, если ей этого хочется? – вопрошает Z.

– Да мне вообще все равно, с кем она там встречается, но если ей хочется в жизни стабильности и равновесия, почему она не найдет себе самого обыкновенного психа? – Я сам не верю, что я это сказал. Что я вообще знаю о человеческих отношениях? Я знаю только одного человека, кто разбирается в этом еще херовей, чем я: это Z. Кстати, он думает обо мне то же самое.

Ладно, проехали!

Гимпо первым заметил его: бронзовокожего бога в человеческом облике, Полярного Адониса, нордического Давида, – обнаженный, он стоял, скрестив руки на груди, прямо на нашей лей-линии. Он походил на скульптуру, вырезанную из чефраса. Мускулистый торс. Длинные, до пояса, волосы, сияющие и пышные. Тяжелая челюсть; глаза – пронзительные и синие, как у кочевника из пустыни, который пристально вглядывается в горизонт, где виднеются пирамиды; массивный член.

Мы остановились, чтобы заговорить с этим видением из сладкого сна педераста. Он ослепительно нам улыбнулся, свет тысячи солнц отразился от его белоснежных зубов. Протянул свою большую бронзовую руку.

– Меня зовут Фабио, – карамельный баритон источал спокойную уверенность в себе. – Прошу прощения за свой наряд, – он рассмеялся, – или же за отсутствие такового. Я вышел, чтобы пробежаться. Здесь никто не живет, только мы с братьями, – он небрежно махнул рукой, – а белым медведям, по-моему, все равно.

Я пожал его руку. Как я и думал, его рукопожатие было крепким, но неагрессивным.

– Пойдемте, – сказал он своим обольстительным голосом. – Вы должны с нами отужинать – монастырь тут рядом. – Фабио побежал вперед, указывая нам дорогу. Оранжевый солнечный свет отражался в блестящих капельках пота у него на коже. Казалось, что он весь обсыпан крошечными янтарными бриллиантами. За ним тянулся шлейф пара – словно хвост фантасмагорической птицы из опиумного видения. Мы были на Севере, до полярного круга оставалось еще несколько сотен миль, но этот сверхчеловек как будто и не замечал холода.

Мы завели мотоциклы и поехали рядом с нашим новым другом, стараясь идти вровень с ним. Он весь излучал блаженный покой, и в нем не было ничего гомосексуального.

Мы двигались прямо на солнце.

День серый и тусклый, пейзаж постепенно теряет свое величие. Как будто мы возвращаемся с матча, и хотя наша команда одержала победу, послематчевая эйфория уже прошла – и впереди снова маячат унылые будни.

Фабио общался с нами телепатически. Он рассказал о себе: он был духовным лидером группы воинов-монахов, каждый из которых – подлинный мастер эзотерических и боевых искусств. Вступая в орден, все братья дают обет безбрачия и посвящают себя великому служению. Их цель – спасти мир от грядущей большой беды, предсказанной основателем их ордена.

Когда в 1988 году в эйсид-хаус-клубах грянул взрыв рейва и мы с Джимми активно жевали наши диско-печенюшки, Z упорно держался подальше от всей этой «танцы-любовь-морковь-полное-помешательство-и-все-друзья-навек» тусовки и повторял:

– Я покончу самоубийством, если дез-металл-группы начнут брать мажор. Это будет конец дез-металла. Лав-металл? Что, блядь, за бред. Металл – это смерть, но уж никак не любовь. Вот ты можешь представить, что «Black Sabbath» вновь собираются вместе и сами уничтожают свою легенду, записав радостные рейв-версии своих старых вещей, которые были как похоронный звон, как предвестие смерти?!

Уже стемнело. Гимпо молчит. Наш с Z разговор потихоньку сворачивает на ухабистые дороги тяжелого рока: мы цитируем строки из песен с дебютного альбома «Sabbath», мы помним их все наизусть; мы вспоминаем давно утерянные записи «Budgie» и альбом «Very 'Eavy, Very 'Umble» «Uriah Heep»; и вообще, он когда-нибудь слышал про «Stray»? Мы похожи на двух старых придурков, которые обсуждают крикетные матчи каких-то заштатных, провинциальных команд, что состоялись еще до войны – дела давно минувших дней, подогретое пиво и все дела. Но нас это не остановит: мы продолжаем барахтаться в разбитых рок-мечтах, где еще не умолк зов Оззи, и в глубине притаилась тьма. Да, Оззи. Эта мрачная личность в длиннополой шинели, обреченная бесцельно скитаться по вечности. Вот он идет, сгорбив спину; длинные патлы уныло свисают, скрывая лицо – такое юное; он держит под мышкой все семь альбомов, каждый из которых дался немалой кровью – альбомов, записанных с группами, чьи названия давно позабыты.

Z спрашивает про «Черную комнату», наш альбом, который мы с Джимми начали было записывать в рамках проекта «The Justified Ancients of Mu Mu», но потом испугались и бросили это дело. Я рассказываю ему про тот случай в сумрачной студии, когда я стоял перед микрофоном, и у меня в наушниках грохотали запредельные гитарные риффы Джимми, и вдруг мой собственный голос сделался совершенно чужим, незнакомым – я пел слова, но это были чужие слова, потому что я их не писал, и передо мной вдруг разверзлась пропасть. Я осторожно придвинулся к самому краю и глянул вниз: бездонная пустота. В общем, мы не закончили «Черную комнату», полноценный альбом группы «The Justified Ancients of Mu Mu» так и не состоялся.