– Все получилось так быстро, – робко проговорил Билл. – Ощущения странные, если честно… ну, понимаешь…

– Так вам нужен Аккорд? – шаман рассмеялся, вскочил с дивана и принялся рыться в большом деревянном ящике, выкидывая на пол бубны, банджо, трещотки и маленькие барабаны. – Где-то здесь! Должен быть! – бормотал он в процессе. – Ага!

Мы пьем за здоровье друг друга, и Мартти достает из чехла гитару.

Наконец, он достал потрепанную испанскую гитару с четырьмя струнами.

– Этот Кейт Ричардс! – он рассмеялся. – Какой придурок! Совершенно не рубит в тайных искусствах, ни вот на столечко, ха-ха-ха! Пытался купить Аккорд, вот кретин! Шесть миллионов долларов! Хе-хе! Ему еще повезло, что я не забрал все его деньги! Любой идиот, который читает хотя бы комиксы, знает, что тайные знания можно использовать только на благо всего человечества. Это грех против Бога – использовать божественный дар для своих личных целей. Ладно, что там у нас?

Маленький человечек принялся крутить колки, настраивая гитару. Я в жизни не слышал такого настроя. Верхняя ми натянулась на грани разрыва, а соль и фа провисали, чуть ли не хлопая по деке. Струну ля он вообще оторвал и зашвырнул за спину. Достал из ящика старенький калькулятор. Что-то быстренько подсчитал и подкрутил колки.

– Синди! – крикнул он через плечо. Северная красотка вошла, покачиваясь на шпильках.

– Да, милый? – проворковала она, принимая картинную позу девушки-ассистентки в какой-нибудь телеигре.

– Принеси мою бензопилу! Которая самая маленькая.

Синди принесла крошечную бензопилу, всю какую-то невзрачную и ободранную, размером не больше электрического ножа. Высунув от усердия язык, шаман принялся подправлять резонаторное отверстие в верхней деке, придавая ему форму Звезды Соломона. Закончив, он зашвырнул пилу за спину и снова подправил колки, напряженно прислушиваясь к звучанию струн.

Насколько он важен, Потерянный Аккорд? Когда возник этот миф? И что такое Аккорд – Святой Грааль для музыки? Всем музыкантам известно, что теоретически его невозможно сыграть, но каждый, кто пишет песни, знает, как это бывает, когда пальцы отчаянно шарят по грифу, пытаясь нащупать этот вечно ускользающий Потерянный Аккорд – аккорд, который преобразит банальную пьеску в гениальную вещь, что вмещает в себя священное таинство Сотворения мира. Бывали случаи, когда музыкант отвлекался, задумавшись о чем-то постороннем, но продолжал играть, и пальцы сами натыкались на правильное сочетание нот, но музыкант, конечно же, не мог вспомнить, в каком положении были пальцы, когда они по случайности выхватили из мелодии Аккорд. Одни музыканты вообще не заморачиваются его поисками, для выражения их устремлений, надежд и желаний им вполне хватает обычных, общедоступных аккордов; другие, как, например, Майлс Дэвис, посвящают всю жизнь тому, чтобы найти Потерянный Аккорд. Они, конечно, об этом не говорят, но ты это чувствуешь.

– Трубачи не играют аккордами. – Голос.

– Ага, это если на трубе. А если на гармонике?

Все это никак не связано с тем, что мы отвезли Элвиса на Вершину Мира – не связано, в смысле, заранее обдуманных планов, – но на каком-то этапе Потерянный Аккорд сделался неотъемлемой частью нашего путешествия. Это случилось само собой. И вот мы сидим в этой замызганной, но дружелюбной гостиной/кухне, где нам, может быть, и откроется тайна Потерянного Аккорда.

– Вот! – сказал он. – Потерянный Аккорд! – И взял этот самый аккорд. Это было похоже на первый аккорд всех величайших в истории песен, на первую ноту всех величайших симфоний. Вокруг руки, перебирающей струны, клубилась волшебная золотая пыль, как в диснеевских мультиках. Над верхней декой порхали крошечные феи. Я заметил, что пальцы шамана как будто светятся. – Вот он, Потерянный Аккорд, – повторил наш полярный мудрец. – Секрет всей музыки. Музыка – это чистейший из языков. Подлинный язык, язык богов. Но он еще крайне опасен. Если не верите, еще раз послушайте «Slayer». Но как бы там ни было, теперь у вас есть Аккорд. Только не злоупотребляйте им… Бля, ребята! Бивес и Батхед!

Наш новый друг схватил пульт и переключил телевизор на свою любимую передачу.

– Обожаю этих ребят! – Шаман принялся тупо хихикать, подражая Бивесу и Батхеду, и при этом наигрывал на гитаре вообще непонятно что и восклицал «круто» или «отстой». Билл под шумок отобрал у него гитару, тщательно ее рассмотрел, провел пальцем по свежевыпиленному резонаторному отверстию, подергал ржавые струны.

У Мартти с собой целая стопка потрепанных нотных листов, густо усыпанных черными точками и черточками. Для нас, не обученных нотной грамоте, это просто набор непонятных знаков. Я никогда не любил классическую музыку. Не врубался в нее – и все тут. В общем, я приуныл. Глядя в ноты, Мартти играет какую-то совершенно незнакомую пьесу, витиеватую и напыщенную. Закончив с первой, сразу же начинает играть вторую. Потом – еще. И еще. Мы, как и пристало хорошим гостям, издаем одобрительное мычание. Гимпо подливает себе водки. Мы старательно изображаем восторг, хотя понимаем, что это – не то, что нам хотелось бы услышать. Z спрашивает у Мартти, а пишет ли он свою музыку.

– Да, я пишу песни, но это лапландские песни.

– А может, споешь нам что-нибудь из своего? – бормочет Зет.

– Конечно. Я спою песню про северного оленя. Это песня про старого оленя, который бродит по тундре, готовясь к смерти.

Мартти поет. Мелодия очень простая – никаких сложных гитарных вывертов и красивостей. Строгий аккомпанемент, медленное арпеджио. Хорошая песня, стоящая. Мы киваем в знак одобрения. Лапландский лепрекон с абсолютно непроизносимым именем – во всяком случае, я не берусь его произнести, не говоря уже о том, чтобы его записать, – предлагает разогреть обрезки какого-то мяса на сковородке с застывшим жиром. Гимпо кивает. Хозяин ставит сковороду на плиту. Непрозрачный белесый жир начинает плавиться, потом – шипеть и скворчать. Высвобожденный запах бьет по ноздрям. Хозяин снимает с открытой, почти пустой полки большую тарелку в тонкой пленке жира, вываливает на нее подогретое мясо и ставит его на стол. Едим руками. Наши нёба не привыкли к такому ядреному вкусу – даже самое острое мясо не идет ни в какое сравнение с этим мясом. Оно жесткое, плохо жуется. Я понимаю, что много его не съесть – желудок не примет. Даже под водку.

Вижу, что Гимпо и Z тоже не слишком понравилось угощение. Но мы мужественно едим – как и положено хорошим гостям. Я стараюсь не пялиться на сапоги нашего лапландского лепрекона, но не пялиться невозможно: это яркий пример того «притягательного» уродства, которого ты упорно стараешься не замечать, но оно все равно постоянно притягивает глаз. Насколько я понял, они пошиты из оленьей кожи, доходят до середины голени, и у них загнутые носы – такая диснеевская обувка. Они не украшены никакой вышивкой – просто болотные сапоги фейри, но настоящие. Хочу спросить, где он такие достал, но это было бы все равно что спрашивать у горбуна, где достать такой горб. Но Гимпо все равно спрашивает. Мартти переводит, и наш хозяин срывается с места и исчезает за дверью.

Через пару минут дверь открывается. Входит старуха – прямо бабка всех северных гоблинов, – сморщенная и сгорбленная под грузом прожитых лет, в грязном, заношенном лапландском костюме. В настоящем костюме, «для жизни», а не в том ярком декоративном наряде, в каких здешние женщины отправляются за покупками в супермаркет. Но глаза на морщинистом старом лице сияют очень даже по-молодому. Она улыбается нам и здоровается. Голос – как будто каркает ворона. Старуха тянет за собой большую картонную коробку. В коробке – те самые диснеевские сапоги из оленьей кожи. Мартти переводит. Он говорит, что это его двоюродная бабка. Она говорит только по-лапландски, и всю жизнь шьет сапоги из оленьей кожи; ходить по снегу – лучше сапог не придумаешь; только надо следить, чтобы они не пересыхали; кожу для них не дубят; их нельзя заносить в дом, их снимают у двери и оставляют на улице, на крыльце.