– Не интересовалась.

– А зря. Майдан он, конечно, не разгонит, но мнение людей в регионах может изменить коренным образом.

– Неужели он так хорош? – даже с некоторой гордостью спросила Джульетта.

– Я не знаю никого лучше в этом ремесле. Если нужно кого-то уничтожить в глазах телезрителей или выжечь дотла все, чем тот занимался, – зовут Лобенко. Так что ваш Ющенко в большой опасности.

– Вы так думаете?

– Я в этом уверен. Сейчас, судя по первым двум турам, у вас состояние неустойчивого равновесия. Чтобы победила та или другая сторона, достаточно, чтобы пять процентов избирателей вдруг изменили свое мнение и перешли на другую сторону. И, смею вас уверить, увидев фильм Лобенко, они его изменят.

Джульетта поставила чашку, которая неприятно звякнула о блюдце.

– Неужели все так серьезно? Филатов кивнул.

– Серьезнее, чем вы думаете.

– Но что могу сделать я, слабая женщина? Филатов задумался.

– Попробуйте увлечь его вашими идеями. Расскажите, как все начиналось и почему народ вышел на площадь. Он может ими проникнуться, если правильно их подать. Но делать это надо не прямо. Вовлеките его в свой круг общения.

Она кивнула.

– Попробую, но времени осталось мало.

– Добавьте обаяния, и у вас все получится, – заверил ее Филатов.

Джульетта усмехнулась.

– Вам-то откуда знать, получится или нет?

– У нас нет другого выхода, – сказал Филатов. – Должно получиться.

– «У нас»? – переспросила она. – А ваш интерес тут где?

– Мой интерес совпадает с вашим, только в другой плоскости, – загадочно ответил он. – Я не могу пока о нем рассказать, вы же понимаете. Межгосударственная политика – дело тонкое.

Прием сработал, как и срабатывал почти всегда. Люди обычно предпочитают не переспрашивать о непонятных вещах, если говорить с ними доверительным тоном, как с посвященными. Им становится лестно, что их считают причастными к тайнам, и они боятся разрушить эту нежданно появившуюся вокруг них ауру неловким вопросом.

Главное – добавлять «вы же понимаете», и они будут согласно кивать, на самом деле не понимая ничего.

Он опять вернулся к Лобенко.

– Попробуйте убедить его стереть отснятый материал и отказаться от дальнейшей работы.

– Но он уже получил деньги. Много.

– Знаю. Пусть вернет. Чего не сделаешь ради любимой женщины?

– Думаете? – с сомнением спросила она.

– Ради такой, как вы, – вполне! – горячо сказал он. – Я бы на его месте так и сделал.

Она с благодарностью посмотрела на него и улыбнулась.

– Спасибо.

– Я думаю, он не сможет вам отказать, – забил Филатов последний гвоздь в крышку гроба Лобенко.

Сам он ни на секунду не верил, что тот поддастся уговорам певицы. И не потому, что она была нехороша. Просто Лобенко был профи, а у них нет эмоций, когда речь идет о работе. Она должна быть сделана во что бы то ни стало, других вариантов нет. Но чем черт не шутит? Надо испробовать все.

– Кстати, – спросил Филатов, – на какой студии он работает?

– На той же, что и я.

– Стало быть, вы вхожи в его аппаратную?

– Да. А это важно?

– Это может понадобиться. Если вас кто-нибудь спросит, о чем мы говорили, скажите – о продюсировании.

Обменявшись телефонами, они попрощались.

На следующий день приехал человек от Лебедова, которого Филатов затребовал накануне. Это был коротко стриженный парень лет двадцати семи с небольшим шрамом на правой щеке. Он привез новейший микрофон направленного действия профессионального образца.

– Вадим! – представился он.

С ним Вадимом прибыла и секретарша Филатова.

Монтировали оборудование в соседнем номере, который Филатов специально снял для этих целей.

– Как вам удалось все это провезти? – спросил Филатов, разглядывая диковинное устройство, напоминающее небольшую базуку на треноге.

– Поездом, – лаконично ответил тот.

– Не досматривали?

– Они смотрят выборочно.

– А если бы обнаружили?

Тот усмехнулся.

– Цена вопроса – тысяча рублей.

– Но ведь техника, гм, специфическая. Тот посмотрел на Филатова.

– А кто об этом знает? На нем не написано. Обычное оборудование для студии звукозаписи или концертов.

Филатов согласился – откуда простому, темному таможеннику знать, что это такое? Вспомнился анекдот, как в давние времена деревенский парень описывал самолет, впервые увиденный им на аэродроме: «Стоит такая хреновина, по бокам у нее две фиговины. Вот она мудохается-мудохается, а потом как звезданет – и нет ее».

Открыли окно и поставили штатив с микрофоном на подоконник, замаскировав его вазонами. Сразу стало холодно, пришлось одеться.