Черноту продажных падальщиков затмевает свет друзей и коллег, приехавших проститься с честным и благородным Никитой Воронцовым. У ворот склепа друг против друга стоят знатные кланы: Гробовые и Уилсоны - оба в полном составе. Полковник Уилсон утешительно гладит по голове причитающую от горя жену, Бобби забоится о трех младших братиках. На тяжелую артиллерию тиранов Гробовых я взглянуть не осмеливаюсь. По нисходящей линии идет их вездесущая свита, замыкает которую Белинда с солнцезащитными очками на носу. На один лад со жвачным пузырем она хлопает размалеванными черной подводкой глазами и с искусственной горечью подтирает носовым платком красный от кокаина нос.

От всеобщей отравленной фальшью скорби голова у меня идет кругом, я заплетаюсь в ногах и довожу ситуацию до абсурда: мой каблук запутывается в шифоновом шлейфе, и я лечу вперед руками на мощеную брусчатку прямиком к ногам Гавриила. В последний миг он удерживает меня за локоть и грубым движением ставит обратно на ноги.

– Осторожно!
–  холоднее инея звучит его голос среди охающих и ахающих зрителей.

– Воистину сломать шею Индивиду никак нельзя, - не глядя на него, ядовито бухчу я и испытываю злую радость, когда он вздрагивает и быстро убирает руку.

– Я помогу тебе дойти, - в трудную минуту оказывается рядом со мной Бобби в отличие от больше не шелохнувшегося Гавриила.

– Спасибо, - блеклым голосом выдавливаю я из себя, каждой уязвленной клеточкой чувствуя прикованный к себе тяжелый взгляд синих глаз, но мне хватает сил побороть нависающие на ресницах слезы и не разрыдаться на людях.

Под руку с Бобби я добредаю до фамильного склепа. Родители захоронены на незащищенной кровлей территории, огибаемой полукруглой стрельчатой аркадой. Погребальные усыпальницы мамы с папой и место для гроба с церемониальной мантией Никиты держатся семьей по центру. У их ног возвышается ангел с раскрытыми крыльями, интерпретирующий вознесение душ усопших к небу с первыми лучами солнца.

Собравшаяся толпа заполняет каждый свободный пятачок брусчатки. По обычаям Ордена церемонию прощания для правящих родов проводит всеми уважаемый ректор Академии. Хачатурян, одетый в длинную белую рясу, раскрывает старую книгу в кожаном переплете для совершения древнего обряда перерождения частей души усопшего архонта в телах смертных людей. Читая заклинание, он взывает к Стражу Смерти и льет воск на усыпальницу Никиты, рисуя пентакль. Заупокойная месса закрывается минутой молчания.

В поминальной тишине за горизонт закатывается солнце, поджигая буйством красок трепыхающуюся от ветра кромку леса. В кульминации пылающего заката из-за крыльев каменного ангела миру является мерило справедливости. Солнечный свет льется золотом по лицам умолкшей публики, прочерчивая линию между ложью и праведностью. Луч проходит длинный путь и озаряет до боли знакомые светло-русые волосы. Завороженно следуя за божественной рукой светила, я сталкиваюсь с опустошенным взором Гавриила. Сознательно избегать встреч взглядов дальше не получится - он в упор глядит на меня. Вид у него, по чести сказать, неважный и изнуренный: его склеры красны от полопавшихся капилляров, под глазами лежат тени. Столь выраженная усталость идеально подходит под портрет того, кто провел омраченные трауром ночи без сна.

«Плавали - знаем, Гавриил Германович!» - со злости поджимаю я посиневшие губы, всеми силами заклиная Небеса, чтобы у него взыграла совесть в кои-то веки.

Немигающим взглядом Гавриил внимательно следит за переменой моего лица. В дальнейшем у меня складывается впечатление, что он приходит к какому-то отрезвляющему выводу, так как потрясенно запускает пятерню в волосы и в бешенстве вылетает за ограду. Его свита недоумевает, мнения разделяются: профессор Волков с братьями Крестовичами, их полуголой грудастой секретаршей и пошатывающейся от кайфа Белиндой следуют ненормальной выходке Гавриила, армия Германа Львовича остается отдуваться за психанувших.

«Тиранов Гробовых нужно лечить от психоза в одном диспансере!» - решаю я, с трудом заглушив в себе разгоревшийся огонь злости.

По меркам заупокойных месс в Ордене принято выражать соболезнования близким родственникам. Одни трагические маски заменяют другие, пока перед моим лицом не возникает одноглазый декан. По-отцовски Жуковский заключает меня в объятия, бормоча, что он дружил с моим отцом и Никита ему как сын, поэтому он сделает все от него зависящее для восстановления правосудия.

– Спасибо за поддержку, профессор, - принимаю я его утешения.
–  У меня будет к вам просьба. Не могли бы вы сбросить мне на почту информацию по скандинавскому мифу о Дикой Охоте. Особенно меня интересуют летописи Ордена.

Моя простая просьба ставит декана в тупик.

– Хм… слухи небеспочвенны, - сумасбродно бормочет он.

Очередь удивляться доходит до меня:

– Что вы имеете в виду?

– Я неудачно выразился, - скоро отступает Жуковский, фиксируя в скоплении черной массы рассредоточенную делегацию Гробового-старшего.
–  Мне ничего конкретно не известно. Может… самую малость. Изложу в письме все, что знаю.

Он положенно повторяется с соболезнованиями и освобождает пространство для приближающейся делегации Германа Львовича. С ним под ручку рисуется привлекательная женщина лет сорока - Ламия Моро, которая прямо светится изнутри совокупностью гнусных человеческих пороков. По случаю «торжества» ее голову покрывает черная фата, увенчанная бриллиантовой диадемой. Болотные глаза с поволокой роднят ее с Белиндой, но между ними есть одно характерное различие: дочь - гадюка, против которой существует противоядие, закаленная в подлости и корысти мать - королевская кобра, от одного смертельного укуса которой в два счета отойдешь в мир иной.