Но остался. Мария-Луиза виновата была. Миленькая маленькая наследная герцогиня, которая Эрика хоть и жалела, но как-то правильно. Легко. И с ней он мог хоть первый обязательный танец на всех приемах танцевать без особого напряга.

 А вот сегодня не повезло - на натертом до зеркального блеска паркете ножку в хрустальной туфельке Мария-Луиза неудачно подвернула и Эрик, распереживавшись, что это он мог быть виноват в таком несчастье, ждал и вызванного медика, и сидел после рядом, по руке гладив девочку, утешая, пока медбот растяжения мышц лечил. Откланяться пытался позже. И неудачно. То министр экономики его углядел и стал требовать подтвердить обязательный взнос, то старый герцог Гроу пытался об отце рассказать. А Эрик уже задыхаться от такого внимания начал.

И больше всего на воздух выйти хотел из этого огромного слишком людного бального зала.

 Уже даже к двери дорогу нашел - так, чтоб не через толпу людей, танцующих странный, привезенный из столицы новый танец, больше похожий на конвульсии. Но буквально в нескольких шагах от такого спасительного выхода был остановлен. Нахально. Быстро. Резко.

 За плечо его хватанули, заставляя обернуться. А когда обернулся, увидел, кто такой непочтительный был. Не привык Эрик, что к нему даже кто-то просто прикасается. Все ж в стороны, как от прокаженного разбегались.

 А этот наглец не ушел и даже, похоже, не испугался, когда Эрика во всей красе разглядел. Стоял напротив и улыбался - слишком, правда, натянутой улыбкой, но тем не менее. Стоял и в лицо Эрику откровенно смеялся.

– Вы что-то хотели, дон?
– спросил Эрик, свирепея. Не был готов к откровенной насмешке.

– Нет, господин. Но мне показалось, что вы слишком рано покидаете бал, - начал отвечать парень. И говорил он неправильно. Со слишком большой наигранностью в голосе. Как клоун, пытающийся на ярмарку публику завлечь.

 Эрик нахмурился, надеясь, что на изуродованном лице по мимике все же понятно будет, что недоволен.

– Это мое дело, когда уходить. Я сам буду решать. Оставьте меня в покое.

 У парня в глазах что-то странное вспыхнуло - то ли страх какой-то, то ли... скрытое издевательство.

 - Ну, пожалуйста, останьтесь. Для такого сиятельного господина приготовлено так много развлечений. Сегодня будет самый красочный бал в истории весенних праздников. Останьтесь. Именно вы сможете, приняв участие в развлечениях, стать ярчайшей звездой и осветить своим присутствием это мероприятие.

 - Что?
– Эрик, слушая обращение, если бы мог покраснеть, уже пунцовым бы стал.

 - Вы сиять будете... как красивейшая жемчужина, - запнулся все же парень.

Он говорил, как под действием наркотика, словно бы не понимая и не замечая уродства Эрика.

Хотя должен был заметить. Просто не мог не заметить. Сам же слишком красивым был. Даже для этого великосветского бала. Как актер или модель рекламы. Эрик таких вот, с правильными, точеными чертами лица, видел в столице и на киностудии, и в Доме мод. Но не здесь. Все-таки родственные связи среди аристократии и постоянные перекрестные браки отложили свою печать на облик представителей высшего света. И барончики, графья, мелкие дворяне были по большей части своей низкорослые, темноволосые и похожие между собой, как братья.

 А парень, одетый в костюм средневекового герольда, совершенно не вписывался в эту публику.

И говорил совершенно немыслимые для Эрика вещи. Издевался. Насмешничал.

Может, это тоже задело.

 Ладно, если б еще свои насмехаться пытались, а тут... залетная яркая пташка, а туда же...

И не сдержался Эрик. Первый раз за все четыре года. Оттолкнул незнакомца, перчатку лайковую с руки своей стянул и пощечину звонкую со всего размаха отпустил. Не боялся, что на дуэль вызовет. Даже сам захотел этой дуэли...

 Дуэли не было.

 Парень на колени упал. Согнулся в три погибели. И попытался ноги Эрика обнять, прощения прося.

 И только тут Эрик заметил на руке у незнакомца злополучный браслет - рабский, стандартный, с полным контролем... И понял. Все понял.

Обида черным цветком сразу в душе расцвела...

Даже не аристократ! Даже не человек! Вещь! Скотина говорящая посмела насмехаться!

Отпихнул в сторону. К выходу, к дверям тяжелым дубовым, сквозь публику, не разбирая дороги, пробился. Но не пошел к стоянке с карами. Нет. Слишком большой обида была. Душа мести требовала. Рабу. За насмешку, за то, что тот издевался, за то, что был слишком красивым и дразнил этой красотой.

Поэтому, чуть остыв, прикинув, что никто, кроме хозяина бала дона Орвина Дега, и не мог раба к аристократам пустить, сразу же решил действовать.