Погода всю неделю являла им свой неизменно безукоризненный внешний вид, и они двигались, казалось, сквозь дни, которые тянулись до самого горизонта и неслышно пульсировали за ним во всем мире. Каждое утро, когда они просыпались в очередной деревенской гостинице, в воздухе ощущалась прохлада грядущей осени, а над рекой нависал туман. Но туман вскоре рассеивался, и солнце вбивало в верхние слои кудрявых облаков пылающий клин. А ранним утром, когда они отправлялись в путь, солнечные лучи косо падали на реку, отбрасывая отраженные блики света на тени сводчатых выступов ее скалистых берегов. После того, как Иоахим с Полом заканчивали свой приватный разговор, Иоахим с Генрихом принимались распевать свои песни и пели, пока не наступало время купания. Потом, в полдень, когда лежать на солнце становилось уже слишком жарко, высокое небо затягивалось легкими облачками, чьи тени походили на бесчисленное множество мотыльковых крылышек.

На шестой день своего похода они взобрались на холм, на вершине которого стояла знаменитая статуя Германии. Эта исполинская бронзовая фигура могучей, облаченной в доспехи девы, грозно взирающей поверх Рейна в сторону Франции, была памятником исторического значения. Группы немцев собрались у ее подножия и благоговейно внимали гиду, который рассказывал о том, как в момент ее торжественного открытия бомба, подложенная поблизости террористом, едва не уничтожила императора, статую, да и весь склон холма. К счастью, бомба не взорвалась.

Генрих в то утро притих, явно взволнованный рассказом гида. От вершины холма к реке они шли в изменившемся расположении духа, объяснявшемся отчасти серьезностью Генриха, а отчасти тем, что изменился окружавший их ландшафт. Они шли через местность, где по обоим берегам Рейна высились крутые холмы с террасами и виноградниками и где заросли казались всего лишь зеленой плесенью на скалах. Неподалеку Рейн протекал мимо скалы под названием Лорелея, пристанища Рейнских Дев — золотой орды немецких стихов и песен. Но впереди их ждал совсем другой ландшафт, где холмы потянулись на восток, в глубь страны, а рельеф местности стал волнообразно меняться. От статуи Германии они осторожно спустились к реке. Когда они добрались до берега, Генрих серьезно, с трудом выговаривая слова, произнес:

— Я коммунист. А весь этот древний патриотический хлам, — и он показал наверх, в направлении статуи Германии, — полнейшая ерунда. Все это вздор… сентиментальщина… все это давно устарело… и должно исчезнуть!

— Коммунист из баварской деревни! — воскликнул Иоахим. — Вот это уже и вправду забавно!

Пол был растроган, ибо не предполагал, что Генрих может о чем-то говорить откровенно — причем с явным равнодушием к тому, какое впечатление производит на своих спутников. Статуя Германии и патриотическая речь гида несомненно вызвали в душе Генриха противоречивые чувства, излившиеся в этом взрыве.

Но Иоахима раздражала даже мысль о том, что Генрих может придерживаться каких-то серьезных убеждений. Рассмеявшись, но и с некоторым презрением, он приподнял Генриха и бросил на траву.

— Коммунист! — вскричал он. — Интересно, кем ты в следующий раз назовешься? Кто тебе сказал, что ты коммунист?

Пока Генрих валялся на траве, Пол заметил яростный, негодующий взгляд, который он устремил на Иоахима. То был единственный увиденный им за время похода признак того, что Генрих наделен самостоятельной индивидуальностью — подавляемой, угнетаемой, мятежной собственной волей. Потом Генрих рассмеялся в своей мягкой, по-детски несерьезной манере, которая так пленяла Иоахима. Он поднялся и, стряхнув с плеч травинки и пыль, сказал:

— Я слушал оратора, который приезжал к нам в деревню и рассказывал крестьянам о коммунизме. Он сказал, что если мы все станем коммунистами, у нас будет много денег, и что больше не будет войн, а о моей маме будут заботиться и произойдет множество удивительных вещей. — Говоря, он пристально смотрел своими узкими глазами на Иоахима. — Наверно, все, что он сказал — чепуха, но я по глупости своей ему поверил.

На лице очарованного Иоахима вновь появилось изумленное выражение. Колеса того лета завертелись вновь.

Иоахим с Генрихом разделись для своего полуденного купания. Стаскивая с себя рубашку, Иоахим воскликнул:

— Коммунистический оратор в твоей баварской деревне! Вот это забавно! А я-то думал, самый великий оратор в Мюнхене — тот националист, о котором рассказывали мне друзья, тот, который произносит такие гипнотические речи, что слушать его ходят, как в театр. Говорят, выступает он весьма убедительно и все верят каждому его слову. Но стоит выйти из зала, как понимаешь, что все это полнейшая чепуха и что ты слушал безумца.

— Да, его я и слушал, — сказал Генрих. — В нашей деревне он всех убедил, в том числе и меня. Теперь-то я понимаю, что все это чепуха. Но я думал, что он коммунист.

Иоахим отвернулся, пожав плечами, и Пол увидел, что Генрих смотрит ему в спину с тем же выражением лица, что и тогда, когда Иоахим бросил его на траву.

Каким-то образом этот взгляд, столь очевидный для Пола, но не замеченный Иоахимом, разоблачил Иоахима в глазах Пола как человека недалекого и равнодушного. Впервые в душе Пола шевельнулись ехидные мыслишки по поводу экипировки, купленной Иоахимом в Кельне для этого путешествия: вельветовые шорты, фланелевая рубашка защитного цвета, берет, светло-коричневые кожаные походные башмаки на толстой подошве. Береты Пол презирал — если их носили не французы — больше, чем все остальные головные уборы. Теперь же он заметил, что этот берет, лихо сдвинутый на ухо, придает Иоахиму, хотя и только в данную минуту, грубовато-самоуверенный вид, лишь подчеркивавшийся голыми коленками ниже линии шортов. Что же до Пола, то на нем были старые серые фланелевые брюки того типа, что зовутся «оксфордскими мешками», подпоясанные тесьмой, и дешевая рубашка в зеленую полоску. Но он думал об Иоахиме, а не о своей неопрятной наружности. Пол сознавал, что его едва ли не презрительное отношение к внешнему виду Иоахима — это мимолетное физическое проявление чувства, которое он питает к Иоахиму и Генриху и которое не так легко поддается определению. Из всего сбивчивого политического заявления Генриха Иоахим понял лишь то, что Генрих глуп. Однако он не сумел понять того, что, позабыв на миг об осторожности, Генрих заговорил серьезно. Для Иоахима это был проблеск искренности, которую он в Генрихе не выносил и на которую отреагировал тем, что бросил его на землю. Если он Генриха любит, подумал Пол, он должен любить все, что в нем истинное даже если истина эта кажется неприятной.