Шрифт:
Весь день он только о Курте и говорил. Они пошли на тот же пляж, надеясь повстречать там Курта. Но его они так и не увидели. Когда они лежали на пляже, Иоахим сказал:
— Очень жаль. Знаешь, я просто не могу о нем не думать. Каждую минуту я надеюсь, что он придет и мы с ним опять поговорим, как вчера.
Пол пребывал в таком оцепенении, что не в силах был отвечать на реплики Иоахима. Иоахим объяснил Полу, что очень хотел бы сейчас встретить человека, которого бы полюбил.
Перед отъездом из Кельна Пол записал в своем Дневнике:
Вчера вечером у меня был легкий солнечный удар. Сильно разболелась голова, и поэтому перед ужином я прилег отдохнуть. Ощущение странное. Едва закрыв глаза, я отчетливо увидел прозрачное, пылающее небо того дня. И больше я его не любил. Я возненавидел яркое солнце. Оно причиняло мне вред. Я боялся выходить на другой день на улицу, как мог бы бояться морской болезни. Солнце уже представлялось мне не целебным средством, а ядовитым, губительным, змееподобным — таким, каким оно кажется в самое отвратительное время года, когда небо — это театральная сцена, пустующая в ожидании циклонических бурь, безмолвная в ожидании раскатов грома. Я вообразил себе небо, где видны не облака, а лишь сплошная пасмурность, подобная насыпному песчаному материку, по пятнистым краям которого виднеется злобная бледность солнца. Возможно, в воздухе действительно витало некое сухое электрическое зло, которое все испортило.
Но коли и так, то было лишь хмурое выражение на лике лета, оно быстро миновало, ибо гроза так и не разразилась. По-моему, если кто и портится, так это я.
Весь их последний день в Кельне Иоахим был очень занят. Помимо работы на отцовскую фирму он много времени потратил на беготню по магазинам. Для похода он купил три рубашки, вельветовые шорты, берет, носки и прочные кожаные башмаки. Пол сходил в музей и картинную галерею. Новой одежды он покупать не стал. Он сознавал свою неспособность тягаться с Иоахимом. К тому же у него не было денег ни на что, кроме книг.
Наутро они выехали поездом из Кельна в Бинген-на-Рейне. Оставив вещи в тамошней гостинице, они прогулялись до дороги, тянувшейся по берегу реки. Вечерело. Сзади, из ресторанов и Weinst"ube [22] маленького городка, доносились голоса поющих немцев. Повсюду загорались огни. Дома Бингена, раскинувшегося позади, на склоне холма, казались вырезанными из картона. Из ресторана, где отмечали какое-то торжество, доносился звон бокалов. Рядом таинственно двигались фигуры, то замиравшие на месте, то шевелившиеся, то замиравшие вновь — мужчина с женщиной, двое мужчин, мужчина, женщина, одна, потом не одна, — смотревшие на противоположный берег Рейна, где высились горы. Пол ощущал в воздухе прохладу конца лета 1929 года.
22
Распивочных (нем.).
— Смотри, Пол.
Взволнованный Иоахимовой целеустремленностью, Пол посмотрел на мальчишку, рядом с которым стоял Иоахим. В отличие от вчерашнего, на этом, сегодняшнем, была баварская Wandervogel [23] экипировка: кожаные брюки до колен, вышитая рубашка с расстегнутым воротом, куртка, зеленая, как охотничья одежда, поясок с вышитыми на нем оленями, с обоих концов прикрепленный к лямкам кожаных подтяжек.
— Не доверяю я ему, — сказал Пол.
— Он тебе не нравится?
23
Походная (нем.).
— Нет.
Иоахим казался довольным. Мальчишка обернулся, и Пол признал:
— Он красив.
— Хочешь сигарету, Пол?
— Да, пожалуйста.
Иоахим дал Полу сигарету. Потом он предложил сигарету мальчишке, который принял ее — скорее благосклонно, чем благодарно.
Иоахим заговорил с мальчишкой. Звали его Генрихом. Иоахим сказал:
— Мы собираемся поесть и выпить, Генрих. Не присоединишься к нам?
— Gern… охотно.
Все трое поднялись мимо деревеньки по склону холма в ресторан со столиками на свежем воздухе, откуда видны были чувственно-смутные вечерние очертания реки и гор.
Полу Иоахимовы ходы казались уже такими же знакомыми, как дебютные ходы шахматной партии. В них было очарование, которое возбуждало Пола так, словно Иоахим разыгрывал этот спектакль, дабы его позабавить. Пол был идеальным зрителем, коего Иоахим привел с собой, чтобы он посмотрел представление.
Вечер все еще был достаточно теплый, чтобы приятно было есть под открытым небом. Пол ел молча, наблюдая за Генрихом и за тем, как наблюдает за Генрихом Иоахим. У мальчишки были длинные белокурые волосы, зачесанные назад у висков и кудрями ниспадавшие на лоб и уши, как будто их развевал легкий ветерок. У него был очень светлый цвет лица. Кожа ничуть не загрубела на солнце, а была цвета алебастра, на который также походила гладкостью. Лицо выражало сладострастное нетерпение, постоянное ожидание, которое могло бы показаться поэтичным, не будь в нем чего-то мелочного. Губы были пухлые. Некую сверхутонченность ноздрей подчеркивали глаза, которые казались узко сфокусированными, близко посаженными, как у маленькой дикой кошки. Именно эти глаза с их довольно жестоким взглядом сразу же вызвали у Пола неприязнь к мальчишке.
— Откуда ты? — спросил мальчишку Иоахим.
— Из Баварии.
Он назвал деревню и поведал, сколько раз побывал в Мюнхене. На все вопросы Иоахима он отвечал так быстро, добродушно и спокойно, словно уста его были крошечным охотничьим рожком, игравшим затаенную мелодию. И все же была некая едва уловимая, наивная неуверенность в том, как он подыскивал самый удачный ответ на заданный вопрос. Когда Генрих говорил, Пол смотрел на его лицо и представлял себе фотографию, на которой за внешним сходством кроется едва заметное второе сходство, более точное. На этом втором, призрачном портрете Генриха был некий скучный старик, обычный плутоватый сельский житель. Пол заметил, что когда Генрих говорит, он неизменно отводит взгляд от Иоахима и, пока не договорит, всматривается вдаль, словно в собственные грезы, а потом тотчас же, минуя Пола, вновь переводит взгляд на Иоахима.
— Что ты делаешь здесь, на Рейне? — спросил Иоахим.
— Странствую.
— Ах, странствуешь! Зачем же ты уехал из Баварии? У тебя там была работа?
— Да, я работал в магазине, торговал всякими пустяками, необходимыми деревенским жителям, — сказал он, и в голосе его послышался намек на некоторую неприязнь к этим простым крестьянам. — Моя милая, милая мама была женщиной болезненной, вот мне и приходилось зарабатывать, чтобы ее содержать… Видите ли, мама дороже мне всех на свете.