Птица! 16:48 - это время спасения, время возобновления работы сердца. Трасса нечастыми порывами дышит в дали. Я улыбаюсь. Далекий гул - реактивный самолет преодолел звуковой порог. Встаю с земли и начинаю спускаться ниже, к еще одному, теперь уже совсем крошечному озерцу. С холмов к лугам голосит вода. И в самом деле - у лесов и полей разный характер. Гляжу на округу. Посреди поляны стоит одинокий старый столб. В оврагах - чуть в стороне - все еще есть снег. Фольга от пачки сигарет играет в траве изумрудом. Оставляю рюкзак и взбегаю к озерцу, что расположено немного выше, чем луг, но ниже холмов и полей. Мерзлые кочки болота, камыш и гнезда на редких деревьях. Оглядываюсь, всматриваюсь в линию горизонта города и линию горизонта иных далей. Спускаюсь обратно, вслушиваясь в шуршание шагов - еще один звук к этому оркестру. Холодает. Брызги зеленой травы среди желтой - слишком прекрасны. Повсюду тонкий слой воды. С важным видом инспектора расхаживаю по лугу с блокнотом в руках. Солнце отражается во льдах корки заледенелого озерца. Замерзли руки. Глаз дневной луны. Иду по естественному природному молу. Теперь припекает. Птичье гнездо в густых зарослях. Греюсь на солнышке. Вода шумит, гулко бурля, рекой. Лед брызжется осколками. Пахнет тиной и сыростью. А я точил подсвечники совсем не с этой точки зрения... Ищу глазами птицу, что спряталась в зарослях и снегах. Беру рюкзак - теперь пора обратно.

Сегодня вторник. Пасмурно. Асфальт мокр. Голуби, широко раскинув крылья, садятся на карниз и наблюдают, как я варю овсянку. Хохлятся, чистят перышки, что-то клюют и непрестанно курлычут. Истинно английские джентльмены явились к завтраку: "Овсянки, мистер Пижон?" "О, Благодарю вас, сэр. Как здоровье вашей достопочтенной матушки?" "О, все замечательно, сэр..." Где-то рядом с ними пристроились крикливые воробьи. Вспоминаю, как когда-то давно у нас на балконе в щели между плитами свили гнездо их сородичи, чистый писк птенцов...

Собираюсь, но выхожу только к обеду. Еду на работу к тому мужику, что заказал подсвечники. Какой-то офисный центр, вхожу в вестибюль, звоню. Охранники наготове - я опасен. Сообщаю девушке за стойкой информации о цели своего визита. Проваливаюсь в холодные кожаные объятия дивана. Минут через пятнадцать мужик выпрыгивает из лифта и машет мне. На нем дорогой костюм, и свободный нрав выдает только не совсем соответствующий местным порядкам цветастый галстук. Как же чудовищно невыносимо всю жизнь делать то, что тебе не по душе. Но, может, в том случае, когда есть ради кого, то уже становится не так страшно? Да и еще ведь может оказаться, что занятия "по душе" попросту и нет. Машу в ответ, улыбаюсь и встаю. Пошарив в рюкзаке, отдаю обещанное. Он вертит подсвечники на вытянутых руках, кажется - доволен. Забираю деньги. Вот и всё. Ничего сложного.

Остаток дня слоняюсь по улицам, обедаю, прямо-таки добропорядочно пирую в дешевой столовой и, наконец дождавшись электрички - снова мчусь на волю.

Среда. Утро. Подбрасываю дров, хватаю книжку и выхожу завтракать на улицу. Греюсь на солнце, сидя на скамейке с южной стороны дома. Снег большими серыми пластами лежит лишь в тени. Птицы шуршат в кормушке. Слева под калиной мелькает мышь - ищет и грызет семечки. Не тревожу ее. Вода в лужах дрожит от ветерка. Солнце светит в лицо, припекает. Подвязка постукивает по теплице. Сэр Бернард Шоу, видимо, чересчур вдохновлялся Чеховым, только вот этого мало... Из-под самого большого сугроба из оставшихся высовывают свои носы парники. Дрожит прошлогодняя травка. Округло щекочут ветер крылья синиц. Одна из них копается в кормушке, прям-таки ныряет с головой, затем садится на калину и стучит клювом в стремлении извлечь зерно, стук несется по ветке и, выскользнув - исчезает... Убираю посуду, набрасываю куртку и ухожу в сторону леса. Солнце не щадит себя, повсюду, не замечая преград, мчатся ручьи. Бежит знакомая собака, радостно брызгаясь лужами. Вхожу в заросли. Здесь не так ярко, но тоже жарко, иду в одной рубахе, куртка висит на левой руке. Небольшие сквозняки приятно холодят. Снег искрится на свету. Между деревьями вьются следы куропаток. Природа сбрасывает дрему - оживают муравейники. Не понимаю тех, кто сравнивает с ними здания - похожие только сами на себя. Эти чудовища с черными дырами пустых глазниц. Смотришь на них и кажется, что Иоанн Богослов оказался прав, а потом наружу высыпают люди и разбредаются по своим работам.

На узкой лесной дороге люди застряли на (как им казалось) внедорожнике. Незаметно оставляю их в стороне, и вот я снова на вершине. Ветра нет, тепло, парит. Где-то далеко лают собаки, одиноко кричит ворона. Внизу даже изредка слышны голоса и звуки то ли топора, то ли выстрелов. Металл крыш светится на солнце. Летит самолет, в тайге шумят деревья, отзываясь. Пение птиц доносится лишь изредка. Первые мухи. Звон в ушах. Голые деревья в низинах кажутся серым дымом, туманом. Склон усеян маленькими сосенками. Быть может, повезет, и они возмужают раньше, чем это святое место окончательно захватит человек. Люди вели войны - дерево росло. Гибли цивилизации - дерево росло. Туда нам и дорога. Мы, сидящие всю жизнь за столом в пустом пространстве пустых бумаг - видели ли мы всю эту невозможность и невообразимость? Всё здесь, а мы проходим мимо...

Если не умру, то после спада вновь последует подъем...

К вечеру погода снова испортилась. Стояли насыщенно синие сумерки с яркими просветами. Ветер - крыши и карнизы хрустят под его порывами. Деревья скулят, воют и бьются ветками. Все сжимается перед взрывом, который нам не суждено увидеть - только его последствия утром.

Закрываю глаза, здравствуй, милый сон. Что б я делал без тебя? Солнце действительно чувствуется только после грозы.

Джинсы, рубаха и куртка висят на гвозде - сколько в этом поэзии?

Чего стоят все эти блокноты?

Треск печи, треск ночи, за окном ветер упрямо бьется в стену - последнее, что я слышу перед тем, как провалиться во тьму в сыром холоде.

На улице моросит дождь. Наскоро умывшись и позавтракав, я надел дедов флотский брезентовый плащ ("военно-морской", как он говорил), нырнул в свои резиновые сапоги и был таков. Природа благоухает свежестью, повсюду стрекочут, постукивают, отскакивают, и семенят симфонии дождевых дробинок. Я поудобнее натягиваю капюшон и теперь вижу себя призрачным и тихим монахом-странником, не хватает только посоха и котомы. Спокойным шагом я двигаюсь сквозь дома и небольшие пролески. Вокруг ни души, все сидят дома около теплых печек и погружены в свои сладкие дрёмные грезы, или же тяжкие рабочие думы (в пыхтящей кочегарке - уж точно). Водостоки извергают все эти хляби. Встреченная мною собака жалобно и смиренно смотрит мне в глаза, с ее короткой мокрой шерстки лениво сбегает дождь. Животное, что любит тебя просто за то, что ты есть.

Перейдя мост через ручей и свернув с дороги, я, наконец, вхожу в лес. В некоторых не слишком доступных солнцу зарослях снег все еще сравнительно глубок, ровно как и на северных склонах. Здесь холмистый нрав окрестностей, поросший густым смешанным лесом. Я миную две "бухточки" (на деле же - маленькие поляны среди все тех же холмов) и вхожу в третью, самую большую. Шепчущий и шипящий по левую сторону ручей теперь уже вполне претендует на статус бурного потока: неистово пузырится, бурлит, порой захлебываясь, хрипя, и непоколебимо несется своим стремительным глиняно-серым ледяным потоком, выходя из берегов. Бескомпромиссный, идеалистически-максималистски настроенный юноша. Справа от него аккуратно умещается совсем небольшое озерцо, скорее всего - искусственного происхождения. Ладонью я сбрасываю с капюшона скопившиеся капли и стою себе наблюдаю эту картину. Бездельник-эстет. Птицы редко и недовольно перебрасываются своими перепевками - сыро и мокро - кому так уютно? Смогли бы они когда-нибудь оказать мне великую честь и спрятаться в полах моего плаща, полностью доверившись?