Каждый - в своей голове, думая, кто о том, как не простыть (чтобы не думать о прочем), кто о том, где взять денег на "д-пантенол", кто, быть может, о доме.

А сонливый тоскующий дождь вбирает все это, что твои толстовские капли - ему все одно.

***

Я все-таки заболеваю, что, в общем-то, не удивительно, и только в понедельник выбираюсь подзаработать - с этого дня моя милость дает уроки словесности Жоре Гулиеву - десятилетнему мальчугану серьезной наружности и твердых, но не совсем постоянных намерений. Что поделаешь, я же все-таки человек с образованием...

В мою жизнь, тем самым, так или иначе, после долгого отсутствия возвращается чувство ответственности. Я бы себе и рыбок-то не доверил, а тут - ребенок, которого я боюсь уж точно больше, чем он меня. Как оправдать возложенное на мои сутулые плечи?..

Я шел от Жоры домой через рощу - тогда мне позвонила мама и просто сказала: "вот и всё". Я остановился и посмотрел на желтеющие деревья. Солнце начинало вечереть, от этого окружающее казалось теплым, местами - даже горячим, а еще - спокойным. И я подумал - какой хороший день, чтобы умереть - лучшего и пожелать нельзя.

И пошел чуть быстрее. Прочее сразу стало казаться каким-то пустым, и я все пытался поверить: неужели и вправду - всё? И какое-то дурацкое чувство, будто бабушки и не было никогда, будто она сразу стала лишь воспоминанием, и в то же время - словно ее не может не быть.

Я все вспоминал последний раз, когда я ее видел - тянущиеся руки, глаза, в которых все было написано; и думал о том, что все разговоры выговорены, вопросы заданы, объятия распростерты. И как-то... обидно, что ли.

Дома был только брат. Впервые в жизни пришлось сообщать о смерти - о той, не которая где-то там, а вот - рядом. Но он все понял и так. Мы сели рядом на диван в его комнате. Первый раз за много лет я снова видел, как он вот-вот заплачет - как в детстве, - но сейчас - уже изо всех сил сдерживается - взрослые не плачут, им не положено. А я бы и сам зарыдал собакой, да только забыл - как это.

Погода в день похорон стояла дерганная. В самую рань - вроде светлая, но потом резко напирал дождь, затем - вновь якобы заливало солнце, да только какое-то злое и ненасытное. Вскоре все остановилось на ветре, кружащем прерывистый ливень.

Вдвоем с отцом мы сначала забрали цветы из павильона, хозяйка которого уже много лет делит и нашу радость, и наше горе. Потом поехали на кладбище, по дороге хотелось говорить о будничном, но приходилось себя одергивать - будто я уже все позабыл, и было это давно.

Ветер на стоянке у церквушки продувал машину насквозь. Вскоре меня начало колотить. Подъехал автобус с бабушкиными коллегами по школе, некоторые из них когда-то учили меня уму-разуму в началке. Папа вышел их встретить, а я все сидел и пытался согреться. Голова наполнилась каким-то сонливым отупением.

Затем вдруг заметил машину кузена и сперва не понял и удивился - что он тут делает? Может, случайно сюда приехал - так совпало? А потом вспомнил - что, и вышел поздороваться.

В салоне "фанкарго" остались моя тетка, ее подруга и какая-то старушка, Леха объяснил - кто это, но я не понял или сразу забыл. Мы стояли на улице, я окончательно замерз. Кузен сначала молча курил, а потом вдруг спросил:

– Андрюха, слушай, а ты в подштанниках?

Я довольно долго соображал, а потом огрызнулся:

– Какие, блядь, подштанники?

Он докурил и щелчком выбросил окурок, который тут же подхватил ветер, не дав даже удариться искрами об асфальт.

– А то погода непонятная - я все думал - одевать или нет. Все же решил одеть.

К входу в церквушку подъезжает кортеж. Из катафалка выходят одетые в черные кожанки и водолазки бритые мужики, больше похожие на бандитов, и выносят гроб, попросив отойти. Я замечаю едва живую маму и следом за всеми прохожу внутрь. По дороге папа успевает сунуть мне мелочь, чтобы я подал нищему. Попав в двери, где нет хотя бы ветра, я тут же пытаюсь согреться и перестать трястись и думаю, прежде всего, о тепле, от чего мне становится мерзко.

Внутри пахнет воском и ладаном. Суетятся женщины-работницы. Я впервые смотрю на бабушку и едва узнаю ее.

Нам раздают свечки. Через некоторое время приходит молодой поп и начинает отпевание, двое других - постарше - помогают ему. Все начинают креститься, и я сперва вместе с ними, но вскоре прекращаю - не удается себя заставить. Смотрю на папу - он крестится так, как дети: словно боясь, что сделает что-нибудь не так - тихо, просто и чисто.

Сквозь неустанные "аллилуйя, аллилуйя, аллилуйя" наконец начинаю понимать, что именно отпевают - красоту души. И, кажется, с этого момента медленно становится легче, но вдруг все заканчивается, молодой поп теперь рассказывает о том, как всем нам необходимо заботиться об этой самой нашей душе и в конце концов упоминает о своих визитках, что на кассе... И от этих слов тоска возвращается снова, отягощенная отвращением...

Тетка припадает в громких рыданиях к гробу, а я почему-то в них не верю, за что мне стыдно. Вскоре ее с трудом отстраняют и бабушку выносят. Мы разбредаемся по машинам, чтобы ехать дальше. Снова льет дождь. По дороге мне становится плохо, и я выскакиваю наружу. Чтобы не задерживать колонну, папа едет дальше. Отдышавшись, подсаживаюсь к ожидающей меня подруге родителей, ехавшей в конце. "Все в порядке?" - спрашивает она. Я говорю, что да.

Разверзлая могила, рядом всё забросано свежей глиной. Все прощаются в последний раз, а я не могу заставить себя подойти к гробу и прячусь, кажется от ветра, за разбитой "таблеткой" могилокопателей - меня непрестанно трясет.