– Встречи с друзьями, алкоголь, секс, Лера.

– Ты по-прежнему с ней?

– Да, по-прежнему с ней. Хотя не раз расставались.

– Любишь её?

– Скорее люблю, чем нет. В любом случае я привязан к ней, мне не безразлична её жизнь. Я чувствую, что несу ответственность за неё, хотя знаю, что она достойна намного большего, чем я могу ей дать.

Резкий февральский ветер бил по лицу, по рукам, холод брал беспощадно и решительно. Тусклый свет старого фонаря слабо освещал пустой двор спального района, в котором мы оказались. Всё происходящее казалось невозможным, сладко-горьким, далёким ледяным сном, всё больше и больше уволакивавшим в недосягаемый, нереальный мир.

– А что насчёт тебя?
– спросил Климт, пустив изо рта густые клубы дыма.
– У тебя кто-то есть?

– Да, - призналась я, с неожиданной для себя нежностью вспомнив о Марке.
– Есть. Уже пару месяцев живём вместе.

– Серьёзно?

– Да. Удивлён?

– Если честно, не то слово.

– Почему?

– Можно не отвечать? Не хочу сказать то, о чём пожалею после.

– Как знаешь.

Заявление о сожительстве укололо его - то было видно, но говорило здесь задетое самолюбие, не больше. Мне от всей души хотелось сделать Климту так же больно, как сделал когда-то мне он, но ни физически, ни морально прав и возможностей на то у меня давно уже не было.

– Хороший парень?

– Я бы сказала, идеальный. Причём во всех отношениях.

– Рад за тебя. Уверен точно, что плохого ты б не выбрала, и почему-то кажется, что он старше. Я прав?

– Прав.

– Двадцать пять?

– Двадцать два.

– Какой-нибудь художник?

– Нет, историк.

– В очках и с бородой?

– Ни в очках, ни с бородой. Заканчивай. Не хочу говорить об этом.

– Ладно, - кивнул он, спрятав руки в карманы.
– Знаешь, что сейчас вспомнилось?

– Ну?

– Как мечтали съездить на концерт Мэнсона когда-то, помнишь? Какую ты песню у него любила? Evidence?

– Да. Но давно Мэнсона не слушаю, интересы и вкусы меняются.

– Что слушаешь теперь?

– "Cплин", "Placebo", "Radiohead".

– А я, не поверишь, подсел на рэп. Трэп. Электронику.

– Издеваешься?

– Да нет, серьёзно. Ходил на пару концертов, брал автографы. Я тоже давно не тот, кем был. Это пугает. А до сих пор закрываю иногда глаза и слышу, как стучит по карнизу проливной дождь, на фоне играет Lonely day "System of a down". Помню момент, когда я поссорился с предками, ушёл ночью из дома. Жутко хотелось курить, а денег на сигареты не было, и я сидел в парке, читал сообщение от тебя, а в голове всё крутилось: "Пошёл бы заложил телефон в ломбард, но как ты уснёшь-то без меня?". Столько воды утекло с тех пор.

– Трагедия в том, что мы мечтали быть счастливыми. Думали: "Повзрослеем - всё будет", а не всё в жизни так просто.

– Почему?

– Не знаю. Если б знала, была бы счастлива.

Возле незнакомого подъезда Климт остановился. Я тряслась от холода. Климт тоже был одет в пальто цвета хаки далеко не по февральской погоде. В какой-то безысходности мы стояли, смотрели друг на друга, не понимая происходящего. Странный был вечер, в котором слились прошлое и настоящее, радость и боль от чего-то утраченного, безвозвратно потерянного и вечно далёкого.

– Кир, как думаешь, могло бы у нас сложиться иначе?

– Возможно, - отрезала я, предательски севшим голосом.

– Почему не сложилось?

– Потому что в таком случае это была бы не драма, а мелодрама, а ни я, ни ты никогда их не любили.

– Значит, будет нам что рассказать в автобиографии, - криво улыбнувшись, заметил он.
– Такое ощущение, будто уснул, а теперь сплю и смотрю неприятный, затянутый сон, из которого невозможно выбраться. Состояние обречённости, а что не так? Фиг его знает. Вроде всё нормально: девушка есть, друзья, живу в большом городе, пусть с трудом, но держусь в институте, в семье никаких проблем, а что-то продолжает выгрызать изнутри. Не такой я представлял себе зрелость. Что мы потеряли?

– Наверно, ощущение свободы. Интерес к жизни. Искренность. Повзрослели, увидели другую сторону жизни. Ту, что не понять в семнадцать лет, когда кажется, что все мечты осуществимы и каждый человек в силах изменить мир. Нет, его не изменить. И мечты сбываются крайне редко, а, поняв это, задаёшься вопросом: "Зачем тогда я живу?", не находишь ответа и обыкновенно плывёшь по течению. Слепо подчиняешься обязательствам, обстоятельствам. Не делаешь остановок, на ходу придумывая цель. Отпускаешь мечты, вместе с ними теряешь себя. Того человека, который когда-то верил, что миром правят не секс, деньги и власть, а честность. Справедливость, доброта, любовь. Порядочность. Что люди по природе своей не жестокие, не корыстные, не лживые, что положительных качеств в нас больше, что всё вокруг цветное и значительное. Ан нет. Мир бесцветный, мы бесцветные. И как ты сказал, "все танцуют, всем весело, а выключи музыку, убери искусственно намешанные краски - ничего не останется. Сплошной маскарад и липовые маски". К этому мы пришли.

Какое-то время Климт ничего не говорил, молча ковыряя ботинком снег. Я тоже молчала. Что тут добавить?

– Ладно. Проводить тебя?

– Нет, я дойду. Не хочу, чтоб нас кто-то увидел вместе.

– Вот как?
– вздёрнув бровью, хмыкнул он.
– Окей. Наверно, это правильно.

– Тебе ведь тоже не нужны лишние проблемы.

– Не нужны, я понял тебя. Только можно просьбу одну? Напоследок, так сказать.

– Пожалуйста.

– Если в тебе осталась тяга к литературе, пиши. Неважно, хорошо ли, плохо ли. Пиши всё, что чувствуешь, всё, что видишь, всё, что знаешь и помнишь. Напиши роман или повесть (не знаю, какое более правильное название этому дать), одним словом, прозу, в которой всё, о чём мы мечтали, станет возможным. Пусть это будет история о том, где мы - по-прежнему мы, с тем внутренним огнём, светом, с искренностью в глазах, в сердце. Кто знает, вдруг мысли материальны. Может, не всё бренно и бессмысленно, и, даже если музыка перестанет играть, что-то останется на поверхности.