А чего ем упадать? — вдруг пришла ему в голову простая мысль. С чего? Кто тут с ним тягаться может — Андрюха, что ли, с Танькой? Он вдруг засмеялся. Ему представилась ясная картинка — что из себя представляет их небольшая банда. Настоящая семья. Он, Генка, — папа, Чума — мама, Андрюха с Танькой — дети. Папа и мама иногда ссорятся, пытаясь одержать^верх, главенство в семье, но от этого ничего не меняется, семья остается семьей, и

это главное. Если Чума и тянет порой на себя одеяло, то у нее это по уму все, по делу получается, движения, короче, она делает правильные. Андрюха с Танькой вообще ни о чем таком не помышляют, им это в гробу не надо, у них свои проблемы. Ну и об чем тогда шум? Что он все время беспокоится о своем драгоценном авторитете? Кому нужно с главарей его смещать?!

Генка снова засмеялся. Как он сразу об этом не подумал? А с другой стороны, все идет так, как надо. Ему нравилась их семья. А если Чума не хочет говорить — пусть молчит. Придет время, и она все расскажет. Сама. Потому что больше ей рассказывать некому.

Куда она денется?

Каким-то внутренним чутьем Генка понимал: то, что мучает Чуму, нельзя рассказать вот прямо сейчас, в эту минуту, это для нее слишком важно, а она не из тех, кто спокойно и свободно рассказывает о своих проблемах, пусть даже самым близким людям. Понимал это Генка, но нормальными словами объяснить не смог бы. Не знал он таких слов.

Черт с ней, решил он про себя.

Они сделали дубликаты ключей от квартиры в Барыбине, и теперь у каждого был ключ — на всякий случай.

Деньги они держали здесь же. Чума всем показала тайник, который находился на длинном, как шланг, балконе, в углублении, рядом с окном, которое выходило в комнату.

— Кому понадобятся бабки — пусть берет сколько надо, — сказал всем Генка. — Это общак. Но я должен знать, кто сколько взял. Понятно?

Непонятного было мало. Таня решила купить себе джинсы, и взяла на них себе ровно столько, сколько стоили эти штаны. Остальные не притронулись к деньгам. После самого удачливого их дня, после первого ограбления, Генка решил было отметить это дело, накупить водки и прочего, но Чума вдруг так яростно этому воспротивилась, что Генка даже спорить не стал: не надо так не надо, мне-то что, ладно, Чума, успокойся, не волнуйся ты так, никто и не собирается.

Чума после этого долго молчала, а потом вдруг заговорила виноватым голосом:

— Вы только правильно меня поймите, ладно? Нельзя нам сейчас бухать. Не для этого мы, короче, рискуем и бабки зарабатываем. Если все отмечать начнем, то как все началось, так и кончится. Нельзя нам пить.

— Слушай, да заткнись ты, — сказал ей Генка. — Чего ты из нас алкашей делаешь, а?

— Может, телевизор купим? — спросила Таня.

Чума серьезно на нее посмотрела, словно отыскивая в ее невинном вопросе подвox, но, ничего в этих словах не обнаружив крамольного, пожала плечами и так же серьезно ответила:

— Телевизор можно.

— Ну спасибо, — саркастически проговорил Генка. — А то мы со скуки приготовились подыхать.

На следующий день Андрей и Таня поехали в Москву, на ВВЦ, покупать телевизор. Воспользоваться для этой цели машиной Чума запретила, и Генка ее поддержал:

— Нечего «светиться», — заявил он. — Езжайте на такси, небось не нищие.

Андрей с Таней уехали, а Генка с Чумой остались.

А когда они остались наедине, Генка вдруг понял: он не знает, о чем с ней говорить. Вчетвером все было ясно — они решали общие проблемы, разговор катился по накатанной колее. Ночью, когда они парами расходились спать, тоже особых проблем не возникало: что еще делать с Чумой ночью, ежели и он, и она жаждут только одного? Итак, днем — общение вчетвером, ночью — «трах» с Чумой, и нет проблем. А что делать с Чумой днем?!

Генка озадачился. Ну ладно, трахнемся раз, другой, ну третий, какие наши годы, но потом-то что делать?! Говорить о себе она не желает, говорить о нем, о Генке, бессмысленно, все уже говорено столько раз, что самому тошно.

Он попробовал деловито обсудить с ней

план следующего ограбления, но она довольно жестко его остановила:

— Че трепаться то? Ребята подъедут и поговорим.

Так, подумал Генка, очень интересно, и о чем же с тобой говорить прикажешь? Вдруг его осенило. Правда, ни о чем таком он никогда ни с кем не говорил, но с Чумой это можно, Чума телка правильная, она заслужила такие «бабские» разговоры.

Он сказал:

— Слушай, Чума… — и запнулся.

Она удивленно на него посмотрела:

— Что?

Язык его одеревенел, но он постарался взять себя в руки и спросил:

— Это… а я тебе нравлюсь?

Она подняла брови домиком.

— В каком смысле? — она словно не понимала, чего от нее хотят.

— Ну, — замялся он. — В том самом.

— Как мужик, что ли?

— Ну… и как мужик тоже.

Она непонимающе на него смотрела.

— Ты чего это? — спросила она. — Плохо, что ли, знаешь меня?

— А что?

— А то! — отрезала она. — Ты что думаешь, я себя на помойке нашла? Сплю со всеми подряд? Так вот, запомни: я сплю только с теми, кто мне нравится. Понял?

— Со всеми? — Генка, кажется, снова обрел уверенность.

— Чего — со всеми?

— Со всеми, кто тебе нравится, — спишь?

Она внимательно на него посмотрела и устало вздохнула:

— Чего ты хочешь, Генка? Тянешь на меня? Чего пургу-то гонишь, а?

Он вдруг страшно разозлился.

— Да не тяну я, поняла? Я с тобой побазарить хочу нормально, по-человечески. Тебе чего ни скажи, все не нравится. Ну, спросил я, нравлюсь, мол, или нет, так нельзя уж и ответить, как полагается? Обязательно в залупу лезть надо?